Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— О! — воскликнул он, и голос его звенел тем особенным радушием, которое у аристократов служит одновременно приветствием и предупреждением. — А мы как раз вас и ждём! Проходите, коллеги! Присаживайтесь!

Он указал на два свободных кресла напротив гостей. Расстановка мебели напоминала шахматную партию: Штальберг — ферзь во главе стола, три магистра — фигуры по одну сторону, мы с Кобрук — по другую.

Глава 17

Я сел в кресло, стараясь не выдать того факта, что внутренне готов к чему угодно — от поздравительной речи до ордера на арест.

В кабинете пахло хорошим кофе, лёгким табаком и чем-то неуловимо казённым, каким-то государственным ароматом, который чиновники высокого ранга, видимо, впитывают вместе с одеждой Гильдии и привычкой являться без предупреждения.

Кобрук опустилась в соседнее кресло с прямой спиной и каменным лицом. Со стороны — образцовый главврач, встречающий руководство. Только побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотник, выдавали истинное положение дел.

Штальберг продолжал сиять. Причём сиял он с таким энтузиазмом, что невольно хотелось проверить, не встроен ли в барона какой-нибудь декоративный механизм для автоматической генерации радушия.

— Позвольте представить вам наших гостей, — начал он тем церемониальным тоном, который аристократы включают, когда хотят, чтобы каждое слово звучало так, будто за ним стоит родовой герб, восемнадцать поколений предков и целый бальный зал. — Хотя, полагаю, некоторые знакомства и так состоялись. Магистр Аркадий Платонович Журавлёв, глава Владимирской Гильдии целителей — думаю, в представлении не нуждается.

Журавлёв наклонил голову.

— Разумовский, — произнёс он голосом, в котором не было ни тепла, ни холода. — Давно не виделись.

Давно. Ага. С тех самых пор, когда он приезжал проверять мой конкурс и уехал ни с чем. Приятные воспоминания, если вы любите бюрократический хоррор.

— Рад видеть вас в добром здравии, Илья Григорьевич, — сказал Демидов, опередив представление барона и каждое его слово звучало так, будто он действительно рад, и одновременно так, будто он уже составил план на случай, если моё здравие вдруг перестанет быть добрым. — Я много слышал о ваших успехах. Очень, очень много.

Вот это «очень, очень» мне не понравилось. Когда чиновник Гильдии говори такие слова, это примерно как когда ветеринар говорит собаке «какой хороший мальчик» перед тем, как поставить укол. Хороший-то хороший, но укол будет.

— Илья вы со всеми знакомы, — Штальберг сделал торжественную паузу, после которой обычно следует либо объявление о помолвке, либо приговор суда, — Кроме, одного. Позвольте представить вам магистра Геннадия Ивановича Коростелёва. Куратор медицинских учреждений Владимирской губернии при Канцелярии Его Величества.

Я посмотрел на третьего гостя с тем повышенным вниманием, которое автоматически включается, когда звучат слова «Канцелярия Его Величества».

Коростелёв кивнул. Коротко, по-военному, без лишней суеты. Мантия Гильдии сидела на нём, как парадный мундир — безупречно, но с некоторым налётом принуждения. Этот человек куда естественнее чувствовал бы себя в форменном кителе, чем в целительской мантии. Бывший военный, определённо. Причём из тех, что даже после отставки продолжают жить по уставу и спать на жёстком.

— Магистр Коростелёв координирует взаимодействие Гильдии с государственными структурами, — добавил Штальберг, и в его голосе мелькнула нотка, которую я классифицировал бы как «предупредительную». Мол, имей в виду, Разумовский, этот человек не просто так кресло протирает.

Я мысленно пометил: Канцелярия Его Величества. Куратор. Военная выправка. Это не обычная проверка. Обычные проверки не привозят с собой людей из императорской администрации.

— Очень приятно, — сказал я вслух, и это было наполовину правдой. Приятно ли мне видеть трёх магистров в кабинете, куда они заявились без приглашения? Не особенно. Но информация, которую они принесли с собой одним фактом своего присутствия, была ценнее любого удовольствия.

Кобрук рядом тоже заметно расслабилась. Видимо, ожидала худшего. Хотя что может быть хуже, чем куратор из Канцелярии? Ответ: куратор из Канцелярии с ордером.

— Ну что ж, — Журавлёв откинулся в кресле, сцепив пальцы на животе в замок, и посмотрел на меня так, как профессор смотрит на студента, который сдал экзамен, но пока не узнал оценку. — Перейдём к делу. Мы приехали проверить, как обстоят дела с Диагностическим центром. По нашим сведениям, он функционирует уже несколько дней, принимает пациентов, проводит процедуры, но при этом, — он сделал паузу, тяжёлую, как судейский молоток, — официального открытия не было. Ни одного документа о вводе в эксплуатацию в Гильдию не поступало. Непорядок, господа. Серьёзный непорядок.

Вот оно. Бюрократический крючок. Я знал, что рано или поздно он появится, потому что в этом мире, как и в любом другом, бумажка с печатью важнее человеческой жизни. Ты можешь спасти десять пациентов, но если у тебя нет правильной бумажки, десять спасённых жизней превращаются в десять нарушений протокола.

Штальберг развёл руками с выражением благородного раскаяния, которое, впрочем, не затронуло даже поверхности его ледяного спокойствия.

— Вы совершенно правы, Аркадий Платонович. Каюсь. Мы немного… забежали вперёд. Но обстоятельства, знаете ли, не всегда позволяют следовать протоколу. Центр создавался в экстренном режиме, по прямой необходимости, и формальности несколько… отстали от реальности.

«Несколько отстали от реальности» — это был, пожалуй, самый элегантный способ сказать «мы плевали на ваши бумажки, потому что люди умирали». У Штальберга определённо был талант к дипломатической формулировке. Мне бы такой. У меня обычно получается что-то вроде «плевать на протокол, дайте мне скальпель», что, как показывает практика, не очень хорошо работает на совещаниях.

Демидов наклонился вперёд. Его глаза блеснули.

— И, конечно, нас беспокоит состояние нашего коллеги, магистра Величко, — произнёс он голосом, в котором забота была настолько искусно смешана с расчётом, что отделить одно от другого не смог бы и Сонар. — Леопольд Константинович был доставлен сюда в критическом состоянии. Буквально на грани жизни и смерти. Мы, разумеется, крайне обеспокоены. Магистр Величко — один из виднейших целителей Владимирской губернии, его потеря стала бы невосполнимой утратой для всего медицинского сообщества. Заодно проведали и его. Илья, вы были как всегда на высоте!

Ну вот, теперь картина становилась яснее. Величко. Конечно. Магистр, привезённый в мой Центр полумёртвым, спасённый моей командой в экстренном режиме, на оборудовании, которое формально ещё не имело права работать. Идеальная ситуация: с одной стороны — повод для претензий, с другой — повод для восхваления. Всё зависит от того, какую карту они решили разыграть.

И судя по улыбке Штальберга, карта была хорошей.

— Илья Григорьевич совершил настоящее чудо, — барон произнёс это с такой искренней гордостью, что на мгновение мне стало неловко. Штальберг умел многое, но подделывать гордость не умел: если он гордился, то гордился по-настоящему, всеми фибрами своей аристократической души. — Диагноз был поставлен в считаные минуты. Системный амилоидоз — редчайшая патология, которую большинство целителей даже в теории не распознают. А Разумовский не просто распознал — он начал лечение немедленно. Его команда провела экстренный плазмаферез, стабилизировала пациента и, по сути, вытащила его с того света. Магистр Величко жив и стабилен. Благодаря Центру. И лично Илье Григорьевичу.

Штальберг говорил, и с каждым его словом выражение лица Журавлёва менялось так же незаметно и неуклонно, как восход солнца. Сначала — каменная невозмутимость. Потом — лёгкий подъём бровей, едва уловимый, как дуновение ветра. Затем — микроскопическое движение уголков губ, которое у менее сдержанного человека уже можно было бы назвать улыбкой.