Большой игрок 1 (СИ) - Моури Эрли

Дверь мне открыли через пару минут. На пороге стояла какая-то пожилая женщина. И… Настя. Уж ее я узнал сразу. Даже сердце сжалось до туповатой боли.

А за госпожой Самгиной замаячил еще кто-то. Конечно, им был холеный мерзавец — барон Карпин.

Глава 8

Апельсин вам не груша

Если быть честным, сердце, то самое, которое сжалось до боли, оно не совсем мое. Видно, застряло в нем много всяких чувств и переживаний от прежнего господина Рублева, излишне нервно относившегося к госпоже Самгиной. Я же не собирался давать волю этим чувствам-переживаниям. И вышло так, что сердце несколько мгновений жило своей жизнью, а глаза своей, повторно изучая отчасти знакомый мне образ. Самгина в самом деле была хороша собой. Этакая холеная, миловидная сучка с изящной фигурой. Не могу сказать, что Настя совсем в моем вкусе, но она — дамочка определенно красивая. Кажется, ей исполнилось двадцать четыре или чуть больше. Длинные рыжеватые волосы, хитринка в больших с прищуром глазах, вдобавок особая, коварная улыбка делали ее похожей на лису. Но я при этом вовсе не чувствовал себя Колобком. Если бы прежняя сказка между нами продолжилась, то скорее я бы ее съел, чем она меня.

— Здравствуйте, Анастасия Тихоновна! — начал я раньше, чем изумление в ее глазах угасло. — Полагаю, не ждали? Я так вероломно нарушил ваше уединение с этим… — я указал взглядом на Карпина. — Вся ирония в том, что он мне как раз и нужен. Нужен этот курчавый баран… Ох, прошу прощения. Оговорился. Нужен мне барон. Он имел наглость оскорбить меня, — я видел, как Карпин покраснел и раскрыл рот, задыхаясь от злости.

Это меня не смутило, но продолжить мне помешала Настя:

— Да как ты смеешь! Саша! — она будто выплюнула мое имя. — Как ты смеешь говорить так на Евгения Филимоновича! — зеленовато-болотные глаза моей бывшей невесты расширились от возмущения.

— Смею, Настюш! Еще как смею! Этот негодяй оскорбил меня в утреннем письме! Он угрожал мне! Требовал, чтобы я не смел приближаться к тебе и даже думать о тебе! А если я встречусь ему на пути, он обещал выпороть меня прилюдно! Ну, давай, барон! Вот я стою на пороге дома своей бывшей невесты! Я посмел приблизиться к ней и стою на твоем пути! Иди сюда! Попробуй выпороть меня! Прилюдно! Люди здесь есть? Ей, Тимофей Ильич! Будь любезен, подойди чтобы уж совсем прилюдно вышло! — крикнул я Сбруеву, выглядывавшему из повозки, и повернулся к Карпину. — Ты что, сучонок, молчишь? Язык в жопу от робости засунул⁈ Чего прячешься за спиной барышни⁈ Сюда иди, мудило!

— Не смейте так говорить, господин Рублев! — взвизгнула стоявшая рядом с Анастасией женщина. Я вспомнил: она была в прислуге у Самгиных и звали ее Дарья Петровна.

— Наговорил ты на свою смерть! — мрачно сказал Карпин, все так же оставаясь за Настей. Не могу утверждать, что он за ней прятался, но выйти ко мне явно не спешил или не решался. — Завтра пришлю своего человека и решим насчет дуэли. Пока молись Сварогу… И… деве Марии… Молись усердно… чтобы помер… легко, — добавил он заплетавшимся языком.

— Ну ты трусливый гаденыш! Только угрожать можешь? Я вот здесь стою! Зачем чего–то ждать? Иди сюда! — с усмешкой пригласил я и когда понял, что он не выйдет, извлек из кармана приготовленное письмо, протянул его Самгиной: — Дорогая, поскольку твой новый воздыхатель конченый трус и ублюдок, будь любезно зачитать ему это послание вслух. Оно вежливое, доброе и лишь подчеркивает мое достоинство, которое кто-то попытался растоптать. На сегодня все. На этом позвольте откланяться. Милые дамы… — я отвесил легкий поклон Самгиной и Дарье Петровне. — Милейший и отважный господин Карпин… — его я одарил презрительной усмешкой.

— За все ответишь! — прорычал он.

— Ох! — я качнул головой. — Барон Мюнхгаузен случаем не твой родственник? А то был в прошлом такой пизд*бол, — вряд ли кто-то понял мои последние слова. Ладно, пусть они останутся для слышавших загадкой.

— Ну вы даете, Александр Васильевич! У меня даже в горле пересохло! Так с самим Карпиным! — воскликнул Сбруев, как только застучали копыта лошадей. — Это что на вас нашло⁈ Что случилось с вами⁈ Еще недавно были ниже травы, тише воды, а тут спеси сколько! Я уж испугался, что вы в дом ворветесь и правда ему нос сомнете!

— Да так… нашло… — мутно отозвался я. — Считай, что это тлетворное влияние театра — я же теперь как бы в труппе. Театральной труппе, — соврал я, чтобы исключить иные толкования. — И я же предупредил, Тимофей Ильич, мол со вчерашнего дня стал я другим человеком — слово свое держу. А если в горле пересохло, можно в трактир заехать по чашке чая или кружке пива, чего желаешь — угощаю.

— Пива, видите ли… — буркнул он, погоняя лошадей. — К «Богатею» теперь прикажете?

— К нему самому, — я кивнул.

— Делать теперь что будете? Карпин такое не простит. Быть дуэли. Это тут совсем неизбежно. Пришлет кого-то из своих, и убьют вас или сильно покалечат. Вот будет жалость! Если покалечат, потом всю жизнь мучить будут всяким. Не знаю насчет Карпина, но есть тут барон на Залесском. Слышали, наверное, Данил Керзухов? Дык он, поганец, многих извел. Чуть что — дуэль. И старается так, чтоб не насмерть, но чтобы несчастному побольнее было, а потом издевается, — извозчик свернул на широкую улицу, где дома были повыше — в три-четыре этажа — часто на первых виднелись лавки с завлекающими вывесками.

Дуэль… Надо было бы расспросить Сбруева о правилах поединков в этом мире, но не хотелось выглядеть слишком странным, проявляя такую сокрушительную неосведомленность. Решил оставить этот вопрос умнику-Весериусу. Начальный запал, который весьма взбодрил меня при виде Карпина, понемногу сходил, и за ним проступила естественная тревога. Ведь ясно: врага я себе нажил. Врага заклятого и влиятельного. А дуэли… черт его знает, какие здесь дуэли. С пистолетами, саблями или шпагами? Я-то рассчитывал просто «в морду» — уж в этом у меня очень богатый опыт и прекрасные данные. Хотя, стоп! Тот опыт и данные теперь вовсе не у меня! Они остались у другого Саши — настоящего, который остался лежать на заснеженном проспекте в Перми.

Бл*ть! Как-то не подумал я об этом! Ведь я-то теперь не совсем я! Ну, дурак я! Редкий дурак! Еще толком не принял, что мое сознание в теле совсем другого человека. Иногда это понимание во мне было очень явным. А иногда предательски пряталось. По этой причине я вел себя не во всем соразмеренно и обдуманно. Нет, это вовсе не значит, что я даю заднюю с Карпиным. И точно не значит, что я стерпел бы оскорбления барона. Я бы в любом случае отстоял свою честь, только сделал бы это не столь поспешно, тоньше, хитрее. Разобравшись в местных законах и устоях, выбрал бы оптимальный для себя путь. Уж я-то знаю, что рубить с плеча — не лучший способ решать проблемы. Хотя нам всегда хочется: лихо, одним махом!

— Чего задумался, Александр Васильевич? Понимаешь теперь какая это беда? — подал голос Сбруев.

— Понимаю. Но иначе с ним как бы нельзя было. Он меня очень сильно оскорбил. Терпеть такое нельзя, Тимофей Игнатьевич. Если не ответить, то значит быть униженным в чужих глазах и своих собственных, стать тряпкой. Раз позволишь вытереть о себя ноги, так потом всю жизнь будут вытирать. Единственное, о чем жалею, что сейчас слишком погорячился. Нужно было без криков и оскорблений. Просто передать ответное письмо и тихо договориться о дуэли, — сказал я, замечая, что извозчик забирает вправо, и повозка сбавляет ход.

— Жду здесь. Долго там будете, барин? — осведомился Сбруев.

Я глянул на косоватую вывеску «Богатей». Она висела над входом в длинное двухэтажное здание с обшарпанным фасадом и тусклыми окнами.