— Нет. Где-то вроде там, у госпиталя? — неуверенно сказал Ашот Осепян.
— Да, в том районе, в Зеленопрудном, — Малевич кивнул и поморщился от боли в ключице. — У Вацлава адрес записан — возьми у него. Нужно нормально подготовиться, как стемнеет и на улице станет поменьше народу, туда нагрянуть. Консьержа вырубить, дверь ломайте, если сама не откроет, а ее за волосы и ко мне. И ее дружка! Обязательно! Сначала узнаете, что это за гусь, чем занимается, где живет. В общем, все-все про него. С ним особенно больно нужно будет поговорить.
— Кажется, повозка, на которой они ехали из извоза «Царская карета», — заметил Борецкий, закрыв вторую половину капота. — У них в основном такие с бронзовой блямбой на боку. Можно через этот извоз поискать. Повозка нас гляди как зацепила, — он указал на глубокие борозды по левому борту кабриолета и вырванный кусок обшивки у заднего колеса. — Должно быть, их подрало не меньше. Так что из этого можно найти ту повозку, кучера и через него узнать, кого возил, куда потом отвез. Это если речь про того скота, который тебя, Ко́зь, ударил, — Вацлав покосился на Малевича.
Тот не ответил, лишь скривился и начал раскуривать сигару, сплюнув табачный кончик.
— Эта сука точно без головы! Как она не понимает, что ей это все аукнется! — подал голос Мазуров. — Сильно смелая что ли, или постоянно под аполисом. Сама делает — сама пьет, — он хохотнул.
— Она такая с Варшавы. С самого начала. Привыкла, что за нее Лев всегда стоял. Наверное, до сих пор отвыкнуть не может, — вертя в пальцах толстую сигару, ответил Малевич. И пояснил для Мурзика: — Лев — это брат ее, Анджей. Он в самом деле был горой. Его все боялись. А Кошка ходила при нем королевой. Буду честен, я Анджея уважал. Вот только он уже давно в могиле, а эта сука ведет себя так, словно он у нее стоит за спиной. Блядина!
— Еще думаю, ее лучше брать не дома, — продолжил Борецкий. — Зачем нам столько шума? Я бы ее перехватил возле театра. Или возле дома на улице. Тут лучше не спешить. Пусть за ней сначала проследит кто-то из мальчишек-подсобников, а там решим, как умнее.
— Вообще дело говоришь, — нехотя согласился Казимир, выпустив колечко сладкого дыма. — Но ждать неохота. Не такая она важная птица, чтобы чего-то нам ждать. За все тварь ответит. И за то, что кинула нас с лабораторией, и за сегодняшнее.
* * *
К Савойской площади мы добрались лишь к половине первого. И Тихомирова застали, когда он выходил из кабинета.
— Аня? — невысокий лысоватый мужчина лет сорока расплылся в улыбке.
Мне показалось, что у него руки затряслись при виде Ольховской, потому как в правой зазвенели ключи.
— Аня! Как же хорошо! Ты не должна нас бросать! Моя девочка, это неправильно! — воскликнул он с театральным трагизмом и поспешил к Анне навстречу. Неожиданно порывисто обнял, поцеловал, кажется, в шею. И так жарко, что я сжал кулак.
Да, я приревновал. Серьезно! У меня даже мороз по коже пошел, при мысли, что этот лысоватый, невзрачный театрал так близок с Ольховской. Неужели между ними что-то есть?
— Все, все, Стас! Не надо меня облизывать! Не надо! — она уперлась ладонью в его грудь. — Я бы не заехала сегодня…
— А я заезжал к тебе с самого утра! Заезжал дважды! Ань, я виноват! Клянусь, виноват! И каюсь! Хочешь на колени стану? — и он стал. Опустился на ковровую дорожку прямо посреди коридора, вскинул голову, глядя снизу вверх на баронессу с щенячий преданностью и обожанием.
— Угомонись, Стас! Я вообще по делу! Дай мне тысячу рублей. А лучше две! — баронесса схватила его за воротник и заставила его встать. — И кстати, знакомься, это Рублев Александр Васильевич. Крупный купец, держатель торгового дома и… мой любовник, — Анна, поймав мою руку, притянула меня ближе.
Вот тут у меня чуть отлегло. Если Ольховская представила меня так, то с этим плешивым театралом вряд ли что-то есть, кроме деловых отношений. Хотя хрен его знает: это же театр и здесь все не так, как у нормальных людей, особенно в вопросах личных отношений.
— Нож в сердце, веревку на шею!.. Аня! Ты убиваешь, моя девочка! — застонал Тихомиров масляными глазками глядя то на нее, то на меня. — Ах, да! Какой приятный молодой человек! Рад, чрезвычайно рад! — он протянул мне маленькую, растопыренную ладонь, которая мне показалась плюшевой: — Режиссер-постановщик Тихомиров Станислав Георгиевич! — назвался он. — Давний поклонник талантов баронессы Ольховской, — его глаза снова метнулись к художнице. — А Саша насчет денег… — начал было он.
— А Саша не может мне сегодня дать денег. Ему нужно это проводить через банк, — ответила Анна, возможно угадывая мысли Станислава Георгиевича. — В общем, Сашу пока не трогаем. Давай мне тысячу рублей, если можешь, то две. У тебя же есть в сейфе — я знаю. Не бойся — через пару недель верну. И так и быть, займусь декорациями.
— И костюмами к «Лорду порочного круга»! Пожалуйста, — Тихомиров схватил руку художницы и звонко поцеловал ее.
— Черт бы тебя! — Анна вырвала у меня сумку с картинами и выхватила пистолет. — К сейфу! — повелела она Тихомирову.
— Да, моя девочка! — он поднял руки и повернулся к двери. — Так и знал, что ты когда-то убьешь меня! Не стреляй! Не трать патроны — я так и умру без твоей любви!
— Довольствуйся Сафиной! Она у тебя в фаворитках! — усмехнулась Ольховская.
Тихомиров открыл дверь, и Анна сделала мне знак, следовать за ней. Мы вошли в большой зал, который сложно назвать кабинетом, поскольку письменный стол и шкаф занимали здесь не самое видное место. От второго окна до стены на полу громоздились всякие театральные штучки: декорации из фанеры и папье-маше, свернутые шторы или занавес, два ряда стульев. Ближе к первому окну стоял затертый диван, возле него пустая бутылка игристого, прямо на полу два бокала и… что-то очень похожее на женские трусики. М-да, наверное, вполне театральный натюрморт.
Режиссер-постановщик прошел к дальнему углу своей богадельни, откинул штору и снова загремел ключами, отпирая сейф.
— Тысячу, да, Ань? — он начал отсчитывать купюры, выкладывая их на стол. — Ты же пойми это все мое состояние! Тут… Тут собранно на расчет с Волковым и Кацем. Тут…
— Хватит туткать! Давай тысячу двести! — потребовала Ольховская, внимательно следившая за счетом.
— Нет! Не могу! Правда, не могу! — он замотал головой и поджал губы.
— Тысячу двести, Стас! Ты меня вчера очень расстроил, поэтому тысячу двести! — Ольховская поднесла пистолет к его подбородку и взвела курок.
Я чуть не рассмеялся, подумав, что она правду свихнулась. Так не шутят вполне себе боевым оружием.
— Моя девочка, это же ограбление! — он поцеловал ее руку, державшую пистолет. — А вчера я был очень виноват. Нечаянно так вышло. Наша принцесса, это все нервы! И краска попала мне под руку. Знаешь, как я плакал, когда ты ушла?
— Тысячу двести! — настояла баронесса. — Не заговаривай мне зубы!
К банкнотам, в беспорядке лежавшим на столе, Тихомиров отсчитал еще сторублевку и десять червонцев из истончавшей вконец пачки.
— Это мне на цветы! — Аня выхватила у него крайнюю десятирублевку. — Буду считать, что на цветы от тебя. А теперь… Бах! — неожиданно Ольховская нажала на спуск.
