Артефакторша 1. Я и баб(к)а, я и маг - Циль Антонина

– Почему это должна делать я? Вы ведь сомневаетесь в артефакте, не я. Впрочем, моё дело предложить. Найду другого покупателя.

– Ха! – вызывающе буркнул герн Птусс, но в глазах промелькнуло что-то... опасение?

– Давайте её сюда, – велела я. – Есть у меня один человечек в Белом городе... Сейчас такую посуду ценят. Никто подобное уже не делает, а спрос на приворотные зелья...

– Пять золотых, и я беру её без проверки, – не выдержал гарпий.

– Восемь, и можете проверять.

– И проверю! Фоня!

На крик из двери в подсобные помещения явилась пышненькая, приземистая кучерявая особа. Шмыгнув не менее выдающимся, чем у герна Птусса, носом, она вопросительно произнесла:

– Папенька?

– Это моя дочь Фоня, – мог бы и не представлять. Плоть от плоти видна была, как говорится, не по паспорту, а по лицу. – Она сейчас заплачет, и мы-таки проверим вашу чашу, – торжественно сообщил мне гарпий.

– А об чём плакать, папенька? – деловито спросила Фоня.

– Откуда мне знать? Это всё ваши девичьи дела. Поплачь об счёте за твою будущую свадьбу, который мне уже принёс господин Зоннер, наш организатор и тамада. Я бы сам заплакал, но у меня уже не осталось слез.

Фоня послушно разрыдалась. Потоки слез потекли у неё по щекам, и герн Птусс собрал ее в крошечную склянку. Я ошеломлённо глядела на девицу, поражаясь, как ей удаётся так легко переходить от рыданий к улыбке и наоборот.

– Вот, глядите, – герн Птусс стоял над чашей, в которую на наших глазах вылил слёзы. – Ничего же не происходит. Подделка.

– А что должно происходить? – осторожно поинтересовалась подошедшая к прилавку Молька.

– Волшебные процессы. Перламутр и радуга, – пояснил гарпий, сам, кажется, весьма расстроенный.

– А вы уверены, что дело в чаше? – робко спросила я, глядя на Фоню.

– На что вы намекаете? – скупщик тоже перевёл взгляд на дочь и с подозрением проговорил: – Фоня?

Девица снова зарыдала, но уже натурально. На макушке у герна Птусса, словно перья, поднялись чёрные с серебром пучки волос.

– Фоня! – завопил он. – Как ты могла? Нельзя было потерпеть до свадьбы?

Но девушка продолжала плакать.

– Теперь даже если я захочу, отказаться будет нельзя! Иначе позор!

Фоня зарыдала ещё горше.

– Ладно-ладно, – вздохнул гарпий. – Дороги назад нет в любом случае, счёт за свадьбу я уже оплатил. Иди и подумай о своем поведении. Впрочем, в этом уже тоже нет смысла. Надеюсь, я хотя бы скоро стану дедом.

Фоня ушла, продолжая всхлипывать, но уже тише.

– А что случилось с Фоней? – Молька поманила меня к себе и пошептала мне на ухо.

– У неё получились неправильные слёзы, – пояснила я. – Так бывает.

– А если попробую я? – прокашлявшись, робко предложил ребёнок.

– Ты, дитя? А ведь это сработает. Право, фрава Брандт, отвесьте вашей племяннице подзатыльник, – прищурился гарпий, перегнувшись через прилавок. – Пусть поплачет для вашего кармана.

– С ума сошли? – возмутилась я. – Никого я бить не буду. Отдавайте мне Чашу, и мы пойдём.

– Нет-нет, – дёрнула меня за рукав Молька. – Я и так заплачу. Просто мне нужно вспомнить что-нибудь грустное.

– Ну... – неохотно разрешила я. – Только не слишком уж расстраивайся. И вообще, лучше не... Ох!

По щекам Мольки потекли слёзы, крупные и прозрачные. Я не сразу заметила, что герн Птусс протягивает мне чистый флакон – так меня одновременно заворожили и расстроили эмоции ребёнка.

– Всё, всё, хватит, – быстро сказала я Мольке. – Чем бы это ни было, забудь.

Опомнившись, я собрала слёзы девочки. Герн Птусс вылил их в чашу. Над опалесцирующей жидкостью немедленно поднялось радужное облачко. Слёзы Мольки действительно отливали перламутром, густо переливаясь по Чаше. Несколько слезинок каким-то образом заполнили почти треть Чаши. Герн Птусс с горящими глазами бережно поднял артефакт и убрал его в ящичек позади прилавка, заперев шкафчик на ключ.

Он отсчитал золото и подвинул кучку ко мне:

– Как и договаривались, семь золотых.

Я не пошевелилась, пристально глядя торговцу в глаза.

– Восемь, и ребёнок забирает себе игрушку. Молька, пойди выбери куколку на свой вкус.

Молька, не веря своему счастью, подпрыгнула на месте и бросилась к витрине. Слезы моментально высохли. Выбирать она не стала, видимо, уже присмотрела себе любимицу.

– Вот! – она ткнула в куклу-пиратку, вылитого Джека Воробья, только в женской ипостаси. – Хочу вот эту!

– Это самая дорогая! – взвыл гарпий. – Одна амуниция стоит золотой, не меньше! Сабля! Подзорная труба! Компа́с!

– Но девичьи слёзы вы оставили себе, – напомнила я ему, блефуя. – Сколько же нынче стоит пузырёк слёз невинной девы?

Герн Птусс заткнулся и полез за деньгами и ключом от витрины. Вынимать куклу он не стал, махнул рукой и вернулся к прилавку, видимо, старый нетопырь еще надеялся, что Мольке понравится что-нибудь подешевле.

– Мне нужно описать Чашу, – пробурчал гарпий, – а вам подписать бланк оценки.

– Хорошо, – согласилась я, – немного осмотрюсь.

– Но имейте в виду, в довесок я больше вам ничего не отдам, – предупредил торговец. – Только за деньги.

– Как скажете, – согласилась я.

Меня так и подмывало спросить, о чем плакала Молли, но та была занята тем, что неверяще таращилась на свою новую игрушку, не решаясь вынуть ее из открытой витрины. Пришлось подойти и вытащить куклу, вложив ее в руки девочки.

– Вот, – пробормотала я, чувствуя себя Жаном Вальжаном (*). – Играй, дитя.

(*Жан Вальжан – персонаж романа Виктора Гюго «Отверженные», каторжник, купивший бедной девочке дорогую куклу).

Глава 9

– Я точно вас не слишком задерживаю? У вас достаточно времени, госпожа Брандт? – ещё раз уточнил герн Птусс. – Мне потребуется примерно четверть часа.

«Достаточно ли у меня времени до прихода Бренца?» – начала подсчитывать я.

Тут же ожил таинственный интерфейс у меня перед глазами:

До разрыва души и тела: 10 дней 11 часов 17 минут.

Чтоб тебя!

Всё утро носилась со своей головой как с хрустальной вазой. Мало того что она побаливает, ещё и таймер периодически любезно подсказывает, сколько времени осталось до моей смерти. И вот опять, хуже напоминалки на мобильном, честное слово. И главное, как отключить, непонятно.

Три раза хлопнула глазами – таймер исчез. Ну, есть и позитивный момент: теперь я знаю, что он может активироваться мыслью.

– Конечно, господин Птусс, – ответила я.

– Фоня! – снова заорал гарпий. – Принеси нашей во всех отношениях лучшей клиентке чаю! Или, может, чего-нибудь покрепче? – обратился ко мне торговец. – Имеется прекрасный орочий самогон.

– Нет, благодарю, – отказалась я, вздрогнув.

Перед глазами мгновенно предстала запотевшая кружка с мутным напитком. Я это пила? Судя по слюноглотательному рефлексу, еще как. Собака Павлова, ей-богу. Стоит заговорить о спиртном – и реакция тут как тут. Голова болит. Слюна течет.

Фоня появилась сразу же с подносом, видимо, ожидала, что папенька скоро раздобрится: дочь простит, а гостью угостит чаем.

Чай был бледным, явно не первой заварки. На крошечном блюдце лежало два коржика с изюмом. Над одним из них потрудилась моль, оставив следы жизнедеятельности, другой носил следы зубов. Тот, кто пытался откусить от коржика, схватку с ним явно проиграл. Надеюсь, хотя бы остался с зубами. Я сделала вид, что пью чай, но от коржиков отказалась, изобразив сожаление – диета. Доктор Форфензее прописал полный отказ от мучного.

Молька, к счастью, временно выпала из реальности, зачарованно разглядывая игрушку, и угощение тоже проигнорировала.

Птусс открыл нечто вроде гроссбуха и принялся записывать в него данные нашей сделки. Затем он перевернул страницу, проведя острым ногтем-когтем по развороту, чтобы книга учёта не закрылась и листы не топорщились.

Я ожидала, что он снова достанет Чашу короля Зигмара из сейфа, но гарпий внезапно поднёс палец к виску, прижал коготь к голове, а потом плавным жестом отвёл руку в сторону. Из головы за пальцем потянулся голубоватый сгусток.