Шеф с системой. Противостояние (СИ) - "Afael"

Отошёл.

Даже честные испугались. Даже те, кого он отбирал сам, кому верил. Власть Демида оказалась сильнее присяги, сильнее закона и всего, на чём держался порядок в этом городе. Посадник предупреждал — Медведь копил силы. Теперь Ломов видел результат.

— Кто ещё знает? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим.

— Не ведаю. Я сразу к вам рванул, как увидел.

— Сколько наших в пункте?

— Десяток, может чуть больше. Остальные на постах разбросаны.

Десяток против полусотни головорезов, у которых кистени да цепи, а то и кое-что похуже. Расклад хуже некуда, но посадник говорил ему когда-то: закон держится на тех, кто готов за него встать. На людях, а не на бумажках.

Ломов шагнул к оружейной стойке и снял с крюка дубинку. Привычная тяжесть легла в ладонь, и в голове чуть прояснилось.

— Слушай приказ, — голос его окреп, зазвучал как положено. — Гонца к посаднику, срочно. Доложить: посадские вторглись в Слободку, стража смята, капитан Ломов выдвигается на место. Слово в слово, понял?

— Так точно, вашбродь!

— Беги и по дороге скажи Петру — пусть поднимает всех, кто есть. Щиты пусть берут и дубинки тяжёлые. Через пять минут чтоб стояли во дворе в полной выкладке.

Митяй кивнул и вылетел за дверь, только сапоги простучали по коридору.

Ломов остался один.

Он посмотрел на дубинку в своей руке, потом на стену, где висела старая карта города с отметками постов. Слободка — серое пятно в углу, район, который никого не интересовал до недавних пор. Посадник объяснял ему расклад, водил пальцем по этой самой карте, говорил про клин между центром и Посадом, про башню, за которую будут драться три армии.

Вот и дождались. Началось.

Дверь снова открылась. На пороге толпились бледные, встревоженные стражники с оружием в руках. Пётр, самый старший из них, шагнул вперёд.

— Все здесь, вашбродь. Одиннадцать человек.

Ломов оглядел их — кому тридцать, кому и двадцати нет, мальчишки почти. Против матёрых бойцов Демида, которые людей калечат за медный грош.

Но других людей у него нет и времени нет.

— За мной, — сказал Ломов коротко. — Бегом.

И первым выскочил в морозную ночь, туда, где решалась судьба серого пятна на карте посадника.

Баррикаду Ломов увидел издалека — две телеги, поставленные поперёк улицы, и тёмные фигуры на них.

Он замедлил шаг, давая своим людям подтянуться, и оглядел позицию. Посадские устроились основательно: телеги перегородили единственный проезд к площади перед «Веверином», между ними оставили узкий проход, который при нужде закроется одним бревном. На телегах сидели человек десять — крепкие мужики в добротных тулупах, жевали что-то, перебрасывались ленивыми словами. Ещё столько же маячили позади, в тени домов.

Они чувствовали себя хозяевами. Будто не в чужой район вломились, а к себе домой пришли.

— Вашбродь, — Пётр догнал его, тяжело дыша. — Может, подмогу подождём? Их вон сколько…

— Некогда ждать, — отрезал Ломов. — За мной. Дубинки пока не доставать.

Он двинулся к баррикаде, стараясь держать шаг ровным и уверенным. Одиннадцать пар сапог топали следом — негусто, но хоть что-то. Главное сейчас — показать, что власть не испугалась. Что закон ещё существует в этом городе.

Посадские заметили их шагов за двадцать. Один из них — здоровенный детина с рябым лицом и маленькими злыми глазками — лениво повернул голову, оглядел приближающийся отряд и сплюнул в снег.

— Гля, мужики, — бросил он через плечо. — Мухи налетели.

Кто-то хохотнул. Один из них демонстративно достал из-за пазухи кусок хлеба и откусил, не сводя глаз с Ломова.

Капитан остановился в пяти шагах от телеги. Стражники выстроились за его спиной, и он чувствовал их напряжение кожей — как натянутую тетиву, готовую сорваться.

— Именем посадника! — громкий и твердый голос Ломова разнёсся по улице. — Освободить проезд! Немедленно!

Рябой посмотрел на него с ленивым интересом, как смотрят на забавную собачонку, которая тявкает на медведя. Не торопясь дожевал, проглотил, вытер губы рукавом.

— Ишь ты, — протянул он. — Грозный какой. Посадником грозит.

Посадские на телегах заржали. Рябой грузно спрыгнул на землю, но двигался при этом как человек, привыкший драться. Подошёл к Ломову почти вплотную, так что капитан чувствовал запах лука и чеснока из его рта.

— Слышь, служивый, — сказал рябой негромко, но так, чтобы слышали все. — Вали-ка ты отсюда, а? Тут частный разговор идёт. Взрослые дяди беседуют, а ты со своими щенками под ногами путаешься.

— Вы блокируете улицу, — Ломов не отступил ни на шаг, хотя рябой был на голову выше и вдвое шире в плечах. — Это нарушение городского устава. Это бунт.

— Бунт? — рябой хмыкнул и обернулся к своим. — Слыхали, мужики? Бунт у нас тут, оказывается!

Новый взрыв хохота. Кто-то за его спиной свистнул и выкрикнул что-то похабное.

Рябой снова повернулся к Ломову, и улыбка сползла с его рыла, как грязь с сапога. Глаза стали холодными.

— Бунт, служивый, — это когда ты гавкаешь без разрешения. А тебе никто гавкать не разрешал. — Он шагнул ещё ближе, навис над Ломовым, и голос его упал до шёпота. — Твоя власть вон за тем углом кончилась. Здесь хозяин другой и если ты сейчас не уберёшь свою жопу отсюда вместе со своими крысятами — я тебе её так надеру, что до весны сидеть не сможешь. Понял меня?

Ломов молчал. Смотрел рябому в глаза и молчал, потому что слова застряли в горле, потому что впервые в жизни ему вот так, в открытую, плевали в лицо.

За его спиной стражники переминались с ноги на ногу. Он слышал их тяжёлое дыхание, чувствовал их страх. Одиннадцать человек с дубинками против головорезов Демида.

— Ну? — рябой ощерился. — Чего замер? Язык проглотил? Давай, служивый, разворачивайся и топай, откуда пришёл. Скажешь своему посаднику, что тут всё в порядке. Мирные люди мирно беседуют, никаких нарушений. А если он хочет по-другому… — рябой положил руку на рукоять кистеня, торчащую из-за пояса, — … пусть сам приходит. Поговорим.

Позади, за телегами, где-то на площади у «Веверина», слышались голоса и мелькали отблески факелов. Там была основная толпа — те самые, о которых докладывал Митяй. Там решалось что-то важное, и Ломов не мог туда пробиться.

Он стоял перед рябым, перед его наглой мордой и холодными глазами, и понимал: это момент истины. Сейчас либо он отступит — и тогда уже никогда не сможет смотреть в глаза ни посаднику, ни своим людям, ни собственному отражению в зеркале. Либо…

Ломов выдержал взгляд рябого не мигая. Внутри всё кипело.

— Значит, моя власть за углом кончилась? — переспросил он, и голос прозвучал ровно, спокойно, как у человека, который всё уже для себя решил. — Интересно. А я-то думал, что это вы тут гости. Незваные, немытые, воняющие навозом и страхом.

Улыбка сползла с рябой морды.

— Чего ты сказал?

— Ты глухой или тупой? — Ломов чуть повысил голос, чтобы слышали все. — Я сказал: вы — шваль. Посадская шпана, которая обнаглела настолько, что полезла в город, куда вас не звали и сейчас вы уберётесь отсюда, туда откуда пришли, потому что так велит закон. Если же не уберётесь — будете гнить в холодной до весны, и никакой Демид вас оттуда не вытащит.

Повисла тишина.

Рябой смотрел на него, и в маленьких глазках разгоралось что-то тёмное, нехорошее. Посадские на телегах перестали жевать.

— Ты, — рябой сделал шаг вперёд, — видать, совсем жить надоело, служивый.

— Я думаю, что ты трус, — ответил Ломов, глядя ему в глаза. — Храбрый только когда за спиной толпа таких же. Собирай своих и прова…

Кулак рябого врезался ему в скулу раньше, чем он успел договорить.

В голове взорвалась белая вспышка, шапка слетела, во рту стало солоно от крови. Ломов качнулся, но на ногах устоял.

Рябой осклабился, потирая костяшки.

— Ну чего, служивый? Ещё хочешь?

Ломов медленно поднял руку и вытер кровь с разбитой губы. Посмотрел на красные пальцы, потом снова на рябого. В ушах ещё звенело, но голова была ясной, и злость внутри превратилась в ледяную ярость.