Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— И там, — продолжил Фырк. — За углом. Ещё двое. Один без сознания, второй… второй в коме, кажется. Глубокой. Я не уверен, что он выберется.

Четверо. Четверо профессионалов, элитных боевых магов лежали на полу, в крови и беспамятстве.

А Серебряный и Шпак — там, за дверью. В эпицентре.

— Ты должен… — маг снова вцепился в меня. — Должен вызвать… подкрепление. Связаться с Москвой. Сообщить… Код красный. Понимаешь? Код красный! Это не рядовая операция. Это… это война. Настоящая война.

— Я вызову, — сказал я. — Но сначала — туда.

— Нет! — он попытался удержать меня, но сил не хватило. Рука соскользнула. — Не ходи! Сгоришь!

— Не могу

Я огляделся. Рядом с магом валялась аптечка — стандартная полевая, с красным крестом на крышке. Видимо, кто-то из них принёс, но не успел использовать. Я открыл её, нашёл шприц-тюбик с анальгетиком. Промедол, судя по маркировке. Сильный, быстродействующий.

— Сейчас будет укол, — предупредил я. — Обезболивающее. Когда очнёшься голова будет болеть, но терпимо. Постарайся не двигаться. Помощь придёт.

Он хотел что-то сказать, но я уже вколол ему промедол в бедро. Через несколько секунд его лицо расслабилось, глаза закрылись. Не сон, а забытьё. Организм отключился, чтобы защитить себя.

Я встал и посмотрел на дверь в комнату. Она была приоткрыта.

Не полностью, лишь на несколько сантиметров. Её выгнуло, выперло изнутри, словно давлением. Словно что-то огромное и мощное ударило по ней с той стороны и почти прорвалось. Металл вспучился, руны потрескались, петли держались на честном слове.

Из щели бил свет.

Фиолетовый. Пульсирующий. И звук.

Не крик. Не стон. Гул.

Ву-у-у-у-у…

— Двуногий, — голос Фырка был еле слышен сквозь этот гул. — Ты уверен?

— Нет, — честно ответил я. — Но я иду.

Я подошёл к двери.

Фырк на моём плече сжался в комок. Маленький, дрожащий, совсем не похожий на того наглого бурундука, который обычно комментировал каждый мой шаг с сарказмом и иронией. Сейчас он был просто испуганным зверьком, который прячется от грозы.

— Двуногий, — прошептал он. — Не надо. Пожалуйста. Не надо.

— Надо.

— Там плохо…

Я все равно шагнул к двери. Положил ладонь на искорёженный металл — он был горячим, почти обжигающим. Толкнул.

Дверь открылась.

Тяжело. С протяжным металлическим скрежетом, от которого свело зубы. Петли завыли, как раненый зверь.

Свет хлынул мне в лицо.

Я зажмурился, закрыл глаза рукой и всё равно видел его сквозь веки. Он проникал везде. Он был везде.

А потом глаза привыкли.

И я увидел.

Комната была разрушена почти полностью. Стены трещали и дымились. Потолок просел в нескольких местах, оттуда сыпалась штукатурка и искрила проводка. Пол покрылся паутиной трещин, как будто по нему ударили гигантским молотом.

Шпак лежал в углу. Как тряпичная кукла, которую швырнули в стену и забыли. Руки-ноги раскинуты под неестественными углами, голова запрокинута, изо рта и носа кровь. Он не двигался. Не дышал.

Или дышал? Отсюда не разобрать.

Серебряный был в центре комнаты.

Он стоял на коленях. Его тело сотрясала крупная дрожь, как у человека с высокой температурой или в припадке. Руки упирались в пол, пальцы скребли бетон, оставляя на нём кровавые полосы.

Голова опущена, плечи ходят ходуном. И изо рта кровь. Она текла непрерывным потоком, капала на пол, собиралась в лужицу. Он захлёбывался, кашлял, сплёвывал, но кровь всё равно шла.

А его руки были направлены на койку.

На койку, где лежал Орлов.

Отец Вероники.

Его тело было выгнуто неестественной дугой. Опистотонус — так это называется в медицине. Тетанический спазм всех мышц-разгибателей, когда тело выгибается назад так сильно, что только затылок и пятки касаются поверхности. Обычно это бывает при столбняке, при отравлении стрихнином, при тяжёлых поражениях мозга.

Но это был не столбняк.

Орлова разрывало на части. Ментально.

Две силы тянули его в разные стороны. Серебряный с одной стороны. Архивариус — с другой. А между ними — человеческое тело, человеческий разум, который не был создан для такого.

Глаза Орлова были открыты. Закатились, так что виднелись только белки. На губах — пена. Из носа текла кровь. Всё тело билось в конвульсиях, выгибаясь всё сильнее и сильнее, как будто кто-то накручивал невидимую лебёдку.

А над всем этим висело что-то.

Я не видел его глазами. Не мог увидеть — оно было за пределами зрения, за пределами восприятия, за пределами того, что может воспринять обычный человек. Но я чувствовал его. Кожей, костями, чем-то более глубоким, более древним.

Присутствие.

Архивариус.

Он смотрел на меня.

Я знал это. Чувствовал его взгляд — как прикосновение ледяных пальцев к затылку. Он знал, что я здесь. Знал, кто я такой. Знал, зачем пришёл.

И ему было любопытно.

— Двуногий, — голос Фырка был еле слышен. Дрожащий, срывающийся. — Он нас видит.

— Я знаю.

— Что будем делать?

Я сделал шаг вперёд.

Потом ещё один.

И ещё.

— Работать, — сказал я.

Глава 7

Приёмное отделение. Несколько минут назад.

Семён Величко никогда не считал себя героем.

Герои — это такие ребята из книжек и фильмов. С квадратными челюстями, стальными нервами и умением красиво произносить пафосные речи в нужный момент. Семён был обычным парнем из Мурома, который неплохо учился в медицинском, любил шахматы и терпеть не мог, когда вокруг творится хаос.

А хаос сейчас творился знатный.

Приёмное отделение напоминало растревоженный улей. Или, точнее, растревоженный муравейник, в который кто-то плеснул кипятком. Люди метались, кричали, требовали объяснений. Медсёстры пытались успокоить родственников. Охранник у входа делал вид, что контролирует ситуацию, хотя по его лицу было видно — он сам готов рвануть к выходу.

— Величко! — голос Коровина прорезался сквозь гвалт. — Третий бокс! Там бабуля в обмороке!

— Понял! — Семён рванул в указанном направлении.

Бабуля оказалась крепкой старушкой лет семидесяти, которая, судя по всему, просто перенервничала. Пульс частил, давление подскочило, но ничего критичного. Семён уложил её поудобнее, измерил давление, дал таблетку каптоприла под язык.

— Лежите спокойно, — сказал он как можно увереннее. — Всё под контролем. Технический сбой, ничего страшного.

— Сынок, — бабуля схватила его за руку. — А что тряхнуло-то? Война, что ли?

— Нет, что вы. Просто… электричество шалит.

— А-а-а, — бабуля успокоилась. — Ну, электричество — это ничего. Это бывает…

Семён кивал, делая вид, что слушает, а сам думал о другом.

Илья. Куда он побежал? В подвал, к менталистам? Один? Без поддержки? Это же… это же безумие. Даже для Разумовского, который, казалось, вообще не знал слова «невозможно».

— … и вот тогда-то я и поняла, что главное — это…

— Простите, — Семён мягко высвободил руку. — Мне нужно идти. Вы отдыхайте, я скоро вернусь.

Он вышел из бокса и почти столкнулся с Зиновьевой. Та выглядела бледной, но собранной — куда девалась утренняя истерика.

— Семён, там ещё двое в коридоре. Головокружение, тошнота. Похоже на последствия того… удара.

— Займёшься?

— Уже иду.

Она скрылась за углом, а Семён направился обратно к посту. На полпути его перехватил Коровин.

— Вроде стабилизируется, — сказал старый фельдшер, вытирая лоб. — Паника утихает. Люди успокаиваются. Если не будет ещё одного…

Он не договорил.

Потому что в этот момент в приёмное ворвался Тарасов.

Ворвался — это мягко сказано. Он влетел, как снаряд, сбив с ног зазевавшегося санитара и едва не опрокинув стойку с капельницами. На его плече висела Ордынская — бледная, с закатывающимися глазами, еле перебирающая ногами.

— Величко! — заорал Тарасов так, что у Семёна заложило уши. — Где Разумовский⁈