Я и баб(к)а, я и маг (СИ) - Циль Антонина

А потом поняла, что это я — пытаюсь что-то выговорить, но не могу — и похолодела внутри. Неужели инсульт? Где врачи? Кто плачет? Я в приемной больницы? На скорой привезли? Кто открыл дверь врачам? Зоя, наверное. У соседки были ключи от моей квартиры. Она кормила Дусю, когда я уезжала, и поливала цветы.

Я попыталась возмутиться: какого черта пожилую женщину оставили на холодном? Выдавила какое-то: «Гы-ы-ы-к…»

«Точно инсульт, — подумала расстроенно. — Не речь, а мяуканье какое-то. И голова болит, как будто её иглой пронзают».

Сказать ничего не получалось. Сердце колотилось как бешеное. Почему-то воняло какой-то кислятиной. А голосок рядом начал причитать:

— Тётушка… тётушка… ну очнись, ну пожалуйста… Не умирай! Пожалуйста, не умирай! Что же буду без тебя делать, совсем одна⁈ Тётушка!

Наверняка, в больнице не оказалось мест в палатах, и меня положили в коридоре. А какой-то ребенок волнуется за тётю.

Но почему-то потрясли меня, а не незнакомую мне тётушку. Рыдания усилились, совсем близко. Мне на лицо закапало мокрым.

— Чтэ-э-эу? — удалось выговорить мне.

— Тётушка! — воскликнул голосок прямо над ухом. — Ты меня слышишь?

— Уэ-э-э… угу-э-э… — более уверенно отозвалась я.

— Что с тобой? Ты стояла и упала. Я думала, ты умерла совсем!

— Врау-ча, — с трудом выговорила я.

— Я уже сбегала к доктору… Фро-фр-фру…, — всхлипнул невидимый ребенок, проговорив какое-то непонятное имя. — Его жена сказала, что он… он… очень пьян. Как протрезвеет, так и придет.

— Оу-шень ми-и-ло, — простонала я.

Да что у них за больница-то! Буду жаловаться. Но скорее всего, тут и помру — в этом сумрачном… липком и вонючем месте… Говорить тем не менее стало полегче. К ощущениям добавилось некоторое осязание. По крайней мере, я почувствовала, что пальцы на обеих руках липнут к какой-то поверхности.

Попыталась открыть глаза… и сразу их закрыла. Так, это явно не больница. И не моя квартира. Надо мной грязный потолок с паутиной. Где-то сбоку — пятно света. Я лежу… лежу на полу. Видимо, упала.

Но как я здесь очутилась? Не помню, чтобы покидала квартиру. Это сон? Ну нет, слишком все реально. Инсульт с парализацией половины тела? Тем не менее пальцы почему-то шевелятся на обеих руках. Губы вот, начала ощущать. И боль головная как будто стала проходить, по крайней мере, я начала более-менее нормально дышать, если этот хрип мог сойти за дыхание

Я осторожно оперлась ладонями о пол и попыталась оторвать от него верхнюю половину тела. Получилось не очень. С локтями тоже не сработало. Зато зрение начало проясняться.

Однако что-то никак не давало мне смотреть вперёд — обзор заслоняла какая-то округлая штука. Я смогла оторвать руку от пола и прикоснуться к препятствию. Препятствие ощущалось… как часть меня. Мама дорогая, это что, грудь? Бюст? И он живой? И он мой? Мой, раз я его чувствую.

Уф! Это всё сон, сообразила я наконец. Я всегда очень боялась болезней, которые могли превратить меня в овощ. Видимо, настрадавшееся за день сознание отключило контроль над подсознанием, и на поверхность разума полезли разные страхи. Но сон… странный какой-то. Всё такое непривычное. Реальное. С одной стороны, хотелось проснуться, с другой — посмотреть, что будет дальше.

Странную корпулентную даму, роль которой я играла во сне, видимо, тоже навеяло знакомством с новой соседкой Ангелиной. Я вспомнила, как утром та шла по двору с дочкой, и я даже через стекло хорошо слышала разносящийся в воздухе речитатив:

— Вот же послал ребёнка. У всех дети как дети. Одна ты у меня в кого такая? А я знаю в кого. В отца-дебила. Будешь так же себя вести — и сама вырастешь дебилкой.

— Я спать хочу, — хныкала девочка.

— Спать… спать ты всегда готова. А посуду вымыть, пол. Пожрать приготовить. Уроки сначала нужно делать, а потом спать, — твердила мамаша.

Я подождала. Проснуться не получалось. Бюст никуда не исчез, как и жалобный голосок:

— Тётушка Вель, вы только не умирайте. Пожалуйста. Я буду послушной-послушной. Я всё-всё буду делать. Буду ещё больше вам в лавке помогать…

Сделав неимоверное усилие, я смогла перевернуться на бок. Прохрипела:

— Да что вы тут… разлили-то? Пол липкий совсем.

Последовала пауза… а потом ребёнок разразился отчаянными рыданиями:

— Я мыла, мыла, честное слово, мыла. Герн Бренц разлил пиво и наблевал в углу. Тётушка! То-о-о-олько не сердитесь! И не умирайте! Я снова всё вымою!

— Где⁈ Где наблевал⁈

Я как-то сразу умудрилась подняться на колени и оглядеться. Так вот откуда этот запах? Будучи крайне брезгливой по природе, я и во сне не могла вытерпеть всяких… человеческих излияний в неположенных местах.

Проморгавшись, смогла немного оценить обстановку.

Во-первых… помещение. Темное. Полки — на них что-то светится, пятнами. Длинный грязный прилавок, весь в каких-то потеках. Сзади (ох и тяжело же вертелась шея у моего тела) нашлась дверь, по бокам ее — окна, грязные и пыльные. За ними угадывалось движение, в лачугу пробивался свет. Кажется, был день. Или утро. Или вечер. Но не ночь.

Во-вторых, ребёнка мне больше ничего не заслоняло. Это была худенькая девочка лет девяти. Я бы подумала, что она младше, из-за субтильности, скорее даже костлявости. Но глаза у ребёнка были почти взрослые, осознанные, очень большие и выразительные. В них отражались страх, надежда… и снова страх.

Одета девочка была в серое платьишко, застиранное до непонятного серо-бурого цвета и крошечных дырочек, но чистое, без пятен и с заплатками.

Я сама, то есть мой… эм-м-м… персонаж? аватар? образ? героиня?… или как это называется в особо реалистичных снах… не могла похвастаться ни приличным одеянием, ни чистотой тела.

Замызганная пышная юбка туго облегала массивные бедра, блуза, некогда, видимо, белая, держалась на трех полуоторванных пуговицах. Талию — достаточно условную — охватывало что-то вроде корсета, как раз поддерживающего неимоверных размеров бюст. В душу закралось подозрение, что блевотина господина… как его там… далеко не источник противного кислого запаха. Сие амбре больше исходило от меня, чем из угла.

Ребёнок затравленно всхлипнул, когда я сфокусировала на нём взгляд.

— Ты кто? — спросила я.

— Я… я… я Молька, — ответила девочка.

— А я тогда кто? — уточнила я.

Ребёнок снова зарыдал, раззявив ротик:

— Аа-а-а, тётушка… вы тётушка Вель… Ве-е-ельта…

— А ты ничего не перепутала?

— Не-ет! — захлебывалась в рыданиях Молька.

— А что со мной приключилось?

— Ы-ы-ы-ы… вы стояли за прилавком и упали! Головой назад. И затылком, видно, стукнулись… Сильно! Меня не узнаёте! Я… я ваша племянница, Молька! Аа-а-а!

— Молька — это как моль? — машинально поинтересовалась я.

— Да-а-а… я Молли, просто… худая и… эта… блёклая.

— Худая, — согласилась я, зная, что внимание девочки нужно переключить. Если этого не сделать, сама остановить истерику она не сможет. — Но не блёклая, а бледная. И очень симпатичная… если тебя подкормить.

Молли сразу затихла и вытаращилась на меня круглыми глазами. И, кажется, испугалась еще больше. Даже голову в плечи вжала. Я что-то не то сказала?

Глаза у ребёнка были потрясающими: ярко-голубыми и огромными. С личиком, правда, было что-то не так. И я не могла понять, что именно меня смущает: слишком острый подбородок? Форма лица чересчур аккуратным сердечком? Слишком крупные глаза? Мысленно махнула на это рукой и занялась более актуальными задачами.

И задачей номер один был… сам сон. Ну не бывает таких реалистичных снов. Даже если бывают, мне такие никогда не снились. Я всегда краем сознания понимала, что сплю. Иногда не могла сразу проснуться, в основном во время кошмаров, которые смотрела довольно часто, сильно устав или расстроившись. Но то, что происходило со мной сейчас, сном явно не было. Липкий пол, ядреный запах пота, ощущение каждой клеточки этого тела — непривычного, но явно моего.

— Молька, — сказала я, осторожно ощупав лицо без признаков асимметрии и радуясь, что говорю нормально. — Ты веришь в реинкарнацию?