Просто Игрок I (СИ) - Шимуро Павел

Валере тридцать четыре, а выглядит на все сорок — лицо серое, глаза красные. На стуле у двери лежала его желтая курьерская куртка с логотипом, а под стулом стоял короб для заказов. После смены он сразу на вторую работу едет, потому что алименты сами себя не заплатят. Три часа он сегодня отсидел за меня, и это три часа, за которые он не заработал ничего.

— Журнал давай, — сказал, чтобы не молчать.

— Журнал так журнал, — он глянул на экран телефона, поморщился и открыл тетрадь. Читал быстро, водя пальцем по строчкам и когда убедился, что все нормально, сказал:

— Пиши «смену сдал», — сказал я.

— Пишу, пишу, — на выдохе произнес он.

Расписались оба — он в графе «сдал», я в графе «принял». Потом я по привычке пересчитал глазами связки на доске, которых восемнадцать, все на своих гвоздях. После глянул на рацию, что стояла на зарядке, и на кнопку под столом. Всё на месте, значит, можно работать.

— Пахомов заходил, — Валера уже натягивал жёлтую куртку поверх форменной и говорил это вроде бы между делом, но я-то видел, что что-то не так. — Я сказал, что ты в поликлинике. Он сказал «угу».

— И всё?

— И всё. Записку тебе оставил.

На мониторе, между третьим и четвёртым квадратом, был приклеен жёлтый листок, и как я его сразу не заметил? Почерк у Пахомова ровный, ментовской: «Кондратьев. Зайти». Больше ничего, но больше и не надо, я и так предполагал, зачем. Отклеил листок и положил в карман.

— Он не злой, — Валера почему-то решил меня успокоить, хотя сам уже вешал короб на плечо и косился на дверь. — Он просто это… ну, начальник.

— Иди уже, у тебя заказы.

— Сраные эти заказы! Ты прикинь, три штуки висят, и все в разные концы, — согласился он, но в дверях всё-таки обернулся. — Лёх, ты это, правда нормально?

— Валер.

— Все — все, ухожу. Давай, удачи тебе.

Дверь за ним хлопнула, и в коридоре ещё секунду слышно было, как он бежит. Наконец, я остался один.

Посмотрел на шестнадцать квадратов, где в седьмом женщина выбирала помидоры, в двенадцатом ребёнок катался на тележке, а в четвёртом, у самого входа, стоял картонный школьник с рюкзаком. Не найдя там ничего интересного, откинулся на спинку стула, после чего покачал головой.

Достал из кармана записку, разгладил и положил на стол лицом вниз. К Пахомову схожу завтра после смены, а сейчас надо просто отсидеть сутки и ни о чём не думать, благо, работа как раз такая.

…

День прошёл, как проходит любой день в торговом центре: шум, дети, две кражи в гипермаркете, один вызов к кассам, где бабка ругалась из-за скидки. К вечеру я его уже и не помнил, да и не хотел помнить, ибо не за этим сюда устраивался.

В десять по громкой связи объявили закрытие, и я пошёл по галерее выпроваживать последних посетителей. Народ расходился нехотя, как всегда, а арендаторы один за другим опускали роллеты, ставили точки на сигнализацию и тянулись ко мне на пост с ключами. Каждый расписывался в журнале, я проверял номер связки и вешал её на гвоздь. Потом спустился и ключом отключил оба эскалатора, они с гулом встали, и в здании сразу стало тише. Основной свет погасил, а остался дежурный, где горела каждая третья лампа, от этого галерея делается длинной и серой, но мне так даже больше нравилось.

Последней, как обычно, домывала фудкорт Тамара Ивановна. Она возила машиной по плитке и говорила мне в спину, потому что я как раз проверял, закрыта ли пекарня.

— Лёшенька, ты Люду с касс видел? Третий день с мигренью ходит, вчера вообще домой отпросилась, — она выключила машину и стала сматывать шнур. — А кассы на второй линии опять висли, девчонки говорят, полдня пробить ничего не могли — проводка, наверное. Ты бы Пахомову сказал.

— Скажу, — ответил, хотя знал, что у Пахомова ко мне разговор другой.

Проводил её до служебного выхода, закрыл за ней дверь и вернулся на пост, после чего наступило то, ради чего я здесь.

После полуночи здание становится совсем другим. Гудят холодильники в гипермаркете, где-то щёлкает вентиляция, и всё, больше ничего. Три этажа, и ни одного человека, никто ничего от тебя не хочет, никто не спрашивает, не смотрит. Я сам просил ночные, когда устраивался, а Пахомов тогда еще удивился, потому что обычно все от них бегут, а я наоборот. Объяснять не стал, да он и не спрашивал. Ночью людей нет, и мне так спокойнее, вот и всё объяснение.

В половине первого пошёл на первый обход. Хожу я всегда одинаково вдоль стены, а не посередине, фонарь держу внизу, а не перед собой, потому что перед собой светить глупо, только себя и показываешь на камерах. Больше слушаю, чем смотрю, ибо в темноте ухо надёжнее глаза. У каждого пожарного выхода останавливаюсь и проверяю, что дверь закрыта изнутри и ничем не подпёрта, а то у нас грузчики любят подпереть, чтобы курить бегать. На стенах в контрольных точках висят метки, к ним прикладываю считыватель, он пищит, и всё, точка пройдена.

Первый этаж я прошёл спокойно, второй тоже, а вот на лестнице между вторым и третьим пришлось остановиться. Сам не заметил, как дыхание кончилось на середине пролёта, будто я не два этажа прошёл, а десять, и я стоял, держась за перила, пока не отпустило. Закашлялся, откашлялся в кулак, посветил на ладонь, а там на тыльной стороне увидел красную ниточку. Посмотрел на неё, вытер о штаны и пошёл дальше. Чего теперь удивляться, я и так с утра всё знаю.

Третий этаж, парковка, щитовая — все как обычно. Вернулся на пост, записал, налил чаю и сидел, глядя в шестнадцать серых квадратов, где ничего не двигалось.

В два пошёл на второй обход и сделал его короче, парковку и щитовую пропустив. Знаю, что нельзя, но ноги были ватные, и я решил, что если пропущу один раз, никто не узнает. Это, наверное, единственное, что я себе за ночь позволил.

А в три сорок пошёл на третий.

Галерея первого этажа, дежурный свет, витрины справа, я иду вдоль левой стены, как ходил тут сотню ночей. Дошёл до киоска с сигаретами, повернул к островку с телефонными чехлами, сделал шаг, второй, и на третьем ударился лицом обо что-то, да так, что в глазах вспыхнуло, а из носа сразу потекла кровь.

Первая мысль была не «что это», а «стекло разбил или нет?», ведь за такое сразу придется ваять объяснительную, так еще и акт порчи составят. Отступил на шаг, посветил и, к своему удивлению, обнаружил, что стекла-то и нет.

Вообще ничего нет! Протянул руку, и она упёрлась во что-то гладкое, напоминающее стекло витрины, только вот подобной тут отродясь не было. Провёл ладонью вправо, влево, а оно везде, от стены до стены, будто кто-то поперёк галереи стекло поставил, пока я на посту чай пил.

Утёр нос рукавом и только тогда заметил, что вокруг не так — все лампы до одной горели, вот только я сам гасил свет. Плитка под ногами была тёплая, это через подошвы чувствовалось, а ведь сентябрь на дворе, отопление ещё не дали. И тихо стало так, что аж уши начало закладывать.

Посветил в сторону касс, и там стоял картонный школьник с рюкзаком, тот самый, из четвёртого квадрата. Рядом с ним тележка, набитая доверху, пакеты, коробки, сверху упаковка с водой. Загруженная, будто её только что от кассы откатили, и ни одного человека рядом.

Что делают в таких случаях, я знал. Нужно просто отойти к стене, встать спиной к чему-то твёрдому и слушать. В целом, я так и сделал, только вот ничего подозрительного не услышал, как бы не пытался.

Пошёл назад к посту тем же путём, вдоль стены. До поворота в служебный коридор не так далеко, я этот путь и с закрытыми глазами пройду, вот только ближе к концу я снова во что-то уперся. Постучал по нему костяшками, и звук вышел глухой, будто в толстое стекло стучу. Надавил плечом, ноо оно не поддалось ни на миллиметр.

Стоял между двумя стёклами, которых нет, в галерее, где горит весь свет, и не понимал ничего.

И тут перед глазами прямо в воздухе вспыхнули строчки:

│ Внимание. Вас приветствует Система Апокриф │

│ Ваш мир атакован скверной │

│ Место, где вы находитесь, захвачено. Это разрыв │