Артефакторша 1. Я и баб(к)а, я и маг - Циль Антонина

Последнюю фразу Молька проговорила… зловеще. И где она такого наслушалась?

Интересное рассуждение. Дети в нашем мире мечтают о личных роботах, а здесь этим явно наелись. Магический интеллект, искусственный интеллект – суть одна: человека ничто не повторит.

– Очень кровожадно, но предприимчиво, – одобрила я идею. – Тогда нужно сшить для Мари бальное платье.

– Точно! – подпрыгнула от радости Молька.

Я забыла о куклах и фантошах, когда оказалась у прилавков с едой. Чего здесь только не было! Но Молька потянула меня в сторону, не дав как следует разглядеть товары.

– Сначала нужно разменять деньги, – деловито предупредила она. – Целый золотой у нас не примут, сдачи не найдут. Вон там стоит тетушка Кёних. Разменяй у нее монету.

Я вспомнила эту пожилую фраву. Мы встречали ее по пути в трактир. И меня уже не удивило, что каждое свое движение разменщица сопровождала ворчанием.

– Еще один золотой. Как будто я напасусь на всех меди.

– Разменяйте серебром, – предложила я.

– Как будто я напасусь на всех серебра. И все только и норовят стащить чего-нибудь из корзинки тетушки Кёних. Как бы не защищала меня моя гильдия, давно бы ограбили и убили в подворотне.

Я внимательно прислушивалась. Разменяв золотой, обратилась за разъяснениями к мелкой.

– Гильдия – это как эгрегор? – спросила я.

Для Мольки вопрос оказался очень сложным. Она задумалась, не забывая крепко держать свою куклу-пиратку, но ответила неуверенно:

– Наверное, да. Только в гильдию принять могут кого угодно. Главное – хорошо трудиться и никого не обманывать. Тогда она будет защищать всех своих работников… и магией тоже. Матушка Кёних, к примеру, может свободно ходить где угодно с мешочком денег.

– И никто не может ее ограбить? Вот это да!

– Никто. Если не хочет получить проклятие.

– А может какой-нибудь сильный маг преодолеть защиту?

– Может, – подумав, признал ребенок. – Но зачем магам воровать у разменщицы? – Молька пожала плечами. – Маги и так богатые.

– А я состою в Гильдии артефакторов?

– Состояла, – Молька шмыгнула носом. – Сначала. А потом перестала платить... эти...

– Взносы?

– Ага.

– Выгнали, значит, – кивнула я.

Вместо ответа мелкая в очередной раз горестно вздохнула.

Что и следовало ожидать. Вельта и на еду ребенку жадничала, что уж говорить о разных там магических профсоюзах. Но это мысль, кстати. Если гильдия – это прежде всего защита и покровительство, деньги на такое жалеть не нужно.

Рынок гудел, переливался красками и запахами, и у меня разбежались глаза. Слева возвышались горы румяных яблок – желтых, зеленых, красных, с бочками, подкрашенными солнцем. Дальше тянулись ряды с пережившими зиму оранжевыми тыквами, брюквой, репой и связками лука, сплетенными в косы. Пахло свежей зеленью, медом и пряностями, отчего в желудке заурчало.

На грубых деревянных ящиках, присыпанных соломой, лежала яркая морковь. Свекла – темно-бордовая, в земляных разводах – тоже привлекла мой взгляд. А рядом с ними были разложены продолговатые клубни с розовато-коричневой шкуркой.

Батат. Сладковат, но я и не собиралась превращать диету во что-то невыполнимое и невкусное. «Съел углевод, и ты проклят навеки», – это не для меня. В батате много клетчатки и витаминов, он не вызывает скачков сахара. К тому же на рынке я ни разу не увидела нормального картофеля, только сморщенный и с явными признаками переморозки.

Я положила в корзинку вилок капусты, морковь, четверть среднего размера тыквы, мешочек красной фасоли примерно на килограмм (по-здешнему – два пфунда) и пять крупных корнеплодов батата. Еще прикупила молодой зелени, петрушки и укропа, а также местной пряной травы, по вкусу одновременно похожей на черемшу и спаржу.

Далее в корзинку отправилась бутылка молока (ребенку нужен кальций), небольшая бутылочка сливок (эх, раздобыть бы кофе, но вряд ли его пьют в Сером городе), четверть пфунда (чуть больше ста граммов) развесного чая, полпфунда сахару для Мольки, кусочек живых дрожжей и несколько крошечных бумажных пакетиков со специями: черным перцем горошком, сушеными красными перчиками и кориандром. Спросив цену корицы, к остальным пряностям не решилась даже прицениваться.

Дело оставалось за малым – найти приличный кусок мяса. Молька повела меня на другую сторону рынка. Мясом торговали под огромным навесом. Мелкая объяснила, что в навес встроены артефакты холода. Выяснилось, что когда-то я сама, вернее Вельта Брандт, поставляла на рынок свои охлаждающие артефакты.

Мне стало интересно: сколько таких артефактов потребуется для работы мясных рядов в жару? Наверное, очень много. Мясо было дорогим, даже в пересчете на цены моего мира. Однако если холод в рядах обеспечивался самими торговцами, то такая накрутка была понятна.

И пахло под навесом правильно: парным мясом, не тухлятиной или уксусом, которым нерадивые хозяева пытаются не только сохранить продукт, но и выдать его за свежак.

Я купила длинный кусок свиных ребрышек. Свинина – это не только ценная щетина. Косточки с кромкой мяса пойдут на суп, прослойка сала по низу – на зажарку. Если холодильный артефакт не выдержит, часть мяса я засолю. Даже шкурка пойдет в дело, тем более что здесь она продавалась хорошо вычищенной, просмоленной.

Кстати, о соли. В одном из рядов я купила обычную белую соль и мешочек розовой озерной, добываемой в соленых водоемах неподалеку от города. Там же приобрела пучок травы от «полнокровия» и мешочек семян от мигрени.

Мы уже собрались переходить из продовольственных рядов в хозяйственные, когда я заметила кое-что, что меня не порадовало.

У грязной кирпичной стены, прислонившись к ней спиной, напротив ряда с вениками, метлами и ведрами сидела попрошайка,. На ней была темная балахонистая одежда: драное платье и поеденная молью шаль.

На руках она держала ребенка. Девочку, судя по такому же драному платьицу. Лет двух, не больше.

– Подайте на пропитание малютке! – визгливо выкрикивала женщина. – Деточка третий день не ела! Кто добрый человек, тот пожалеет сироту! Прошу-то всего пару медяков.

Голова ребенка была завёрнута в грубую мешковину. Грязные лохмотья висели на худеньком тельце. Ножки, торчащие из тряпья, были голыми и очень белыми – что сильно контрастировало с цветом кожи «матери», смугловатым.

Разумеется, я понимала, какая сцена передо мной разворачивается. Ребенка чем-то накачали, чтобы он спокойно себя вел. В прошлом не раз видела таких вот «страдалиц» с больными детьми на вокзалах. Знаю, что отобранные у них малыши сдавались в аренду, а после того, как их отбирали, им приходилось проходить долгую реабилитацию.

Прохожие шли мимо. Женщина продолжала выкрикивать, то жалостливо, то со злобой.

А потом она оглянулась по сторонам. Убедившись, что никто не смотрит, резко, с силой шлепнула ребенка по тощему заду.

Малышка устало заплакала.

– Подайте малютке, кто сколько может! – снова затянула женщина. – Болезная она у меня, ох, болезная... глядите, как плачет жалостливо.

Попрошайке снова стали подавать. Меня передернуло. Но с места я не сдвинулась. Встретила цепкий взгляд мошенницы – и не отвела свой.

Женщина осеклась на полуслове и начала приподниматься.

– Молька, – тихо сказала я. – Встань тут у прилавка. Стой тут. Никуда не отходи. Следи за корзинкой.

– Хорошо, – испуганно пискнула мелкая.

– Присмотрите за девочкой, – обратилась я к добродушной на вид тетушке, торгующей мылом и какими-то порошками. Та кивнула.

Я оставила рядом с ней наши покупки. Молька что-то пробормотала, но я уже не слушала.

Все оказалось тяжелее, чем я думала. Тело Вельты не было приспособлено для долгих пробежек. И для недолгих – тоже. Сердце колотилось, бока ныли, но я бежала, не сводя глаз с серой юбки, мелькавшей между грязными стенами.

Женщина рванула в переулок, прижимая ребенка к груди. Белые ножки девочки беспомощно болтались в воздухе.Она бежала быстро, но с ребенком на руках далеко не уйдешь. Удивительно, но я настигла ее в переулке, когда драная мадам сбилась с дыхания и начала сбавлять шаг.