Участь динозавров (СИ) - Мусаниф Сергей Сергеевич

— И насколько это типичная ситуация?

— Довольно-таки, — сказал Стас. — Стандартные тесты давно уже превратились в рутину и их проводят… скажем так, не слишком компетентные люди, да и те зачастую делают это спустя рукава. Самые яркие случаи они, конечно, фиксируют, но это слишком крупное сито, и мелочь обычно уходит незамеченной. В большинстве случаев никакой катастрофы в этом нет: прорыв случается далеко не у всех, и люди просто живут своей жизнью, напрочь позабыв о результатах тестирования. Если прорыв все-таки случается и силы кратно вырастают, то больше половины людей приходят куда следует и сообщают об этом кому положено. Остальные просто пытаются сделать вид, что ничего не произошло, и, что удивительно, с ними действительно ничего не происходит. И лишь считанные единицы решают пойти против общества и становятся нашими клиентами. Вот как Лазарев, например. Сколотил группу пособников и начал заниматься разбоем и грабежами. Как правило, такие гаврики процветают год, от силы — два, а потом приходят злые ребята из Седьмого отдела и стреляют им в голову.

— Фигурально выражаясь?

— Нет, почему фигурально? — удивился Стас. — Еще со времен Гражданской войны у нас с «бывшими» существует негласная договоренность или, как сказали бы наши совсем не друзья из Лондона, некое джентльменское соглашение. Формулируется оно очень просто — пока «бывшие» ведут себя прилично, мы их не трогаем. А как только они перестают играть по правилам, мы их трогаем. Пуля в голову — самый простой и действенный способ донести до них эту нехитрую мысль.

— А как же суд? — поинтересовался Леха.

— Советский суд — самый гуманный суд в мире, — сказал Стас. — Поэтому в некоторых случаях лучше до него не доводить.

— Э… — сказал Леха. В «вышке» такому не учили, но, в принципе, он что-то подобное уже где-то слышал, но то были вечерние разговоры на чьей-то кухне, под чай, пиво или что-то покрепче, а тут эту же концепцию взялся излагать действующий сотрудник Седьмого отдела. А это уже совсем другое дело.

Это внушает.

— Возьмем, к примеру, Лазарева Федора Владимировича, — беззаботно продолжил Стас, закинув руки за голову и вытянувшись на кровати. — За его бандой числится уже не один десяток трупов, и суд его, разумеется, приговорит к высшей мере. Но это когда еще будет? На такие процессы могут годы уйти, если ты не в курсе. И что все это время нам с ним делать? Надеть ошейник, отправить в Сибирь и тщательно следить, чтобы с ним ничего не случилось? И чтобы он сам с кем-нибудь не случился? Это, друг мой Леха, лишние риски. Не говоря уже о лишних расходах, которые государству придется понести за его содержание. Так и зачем этот огород городить, если можно его при задержании, как оказавшего сопротивление, шлепнуть?

— А если он не окажет? — спросил Леха.

— О, он окажет, — сказал Стас. — Такие люди всегда сопротивляются, ты им только шанс дай. Они же понимают, что после того, как за ними приходит Седьмой отдел, ничего хорошего в их жизни уже не будет.

— Как-то все это плохо звучит, — сказал Леха.

— Так устроена эта система, стажер, — сказал Стас. — Секретная директива три-двадцать один от тысяча девятьсот восемнадцатого года, подписанная лично Феликсом Эдмундовичем Дзержинским гласит о том, что особо опасные «бывшие» подлежат ликвидации на месте, и никто ее, между прочим, не отменял.

— Вряд ли юридически она к нам применима, — заметил Леха. — КГБ — это все-таки не ВЧК.

— Но основной наследник ее славных традиций, — сказал Стас.

— Так что же, никто из них вообще до суда не доживает?

— Кто-то доживает, — сказал Стас. — Наименее опасные, наиболее договороспособные. Но здесь, как мне кажется, совершенно не тот случай.

— А если, допустим чисто теоретически, ошибка следствия? — спросил Леха.

— Если это не Лазарев, то на место сбора банды он просто не придет, — заметил Стас. — Нечего приличным людям в таких местах делать.

— Я не об этом, я вообще, — сказал Леха. — Ну, человеческий фактор вмешался, и подозрения пали не на того. Как же невиновному защитить себя, если в большинстве случаев все решается при задержании и до суда дело, как правило, не доходит?

— Бывают неочевидные случаи, — согласился Стас. — И в таких случаях мы стараемся действовать аккуратно. Можно даже сказать, нежно.

— А как отличить неочевидный случай от очевидного?

— Посредством большого жизненного опыта, или, если таковой отсутствует, благодаря советам старших и более мудрых товарищей, — сказал Стас. — Но очевидный случай потому и называется очевидным, что там и отличать ничего не требуется.

Леха покачал головой.

— Может быть, тебе с такими загонами надо было не к нам, а в адвокатуру пойти? — спросил Стас.

— А смысл? До суда-то все равно мало кто доживает.

— И то верно, — сказал Стас. — Но я призываю тебя посмотреть на проблему с другой стороны. С той, с которой мы все на нее смотрим. Один «бывший» даже четвертой категории, а у Лазарева неподтверждённая третья, может натворить столько дел, что какой-нибудь террорист с «калашниковым» и мешком гексогена свою бороду от зависти сожрет. Я не хочу сказать, что все «бывшие» — чудовища, но монстров среди них таки хватает, и, прости меня за пафос, Седьмой отдел — это та линия обороны, которая не пускает всех этих монстров к нормальным людям. Материалы дела ты хочешь посмотреть? Так я их видел. Мельком, на большее времени не было, но мне хватило. Там вот такая, — он показал на пальцах максимально разведя большой и указательный. — Стопка фотографий обугленным трупов. А это чьи-то родители, дети, жены, мужья, братья, сестры или просто хорошие знакомые. И, уж поверь мне на слово, стажер, почти за каждой такой бандой стоит своя стопка не меньшей толщины.

— Я же говорю, я не о нашем конкретном случае, — сказал Леха. — Я вообще.

— Я понимаю, — сказал Стас. — Гуманизм — это хорошо, но с Седьмым отделом он плохо совмещается. Либо он очень быстро проходит…

— Либо?

— Либо его носитель отправляется в другой, менее людоедский отдел, — сказал Стас. — Надеюсь, твой пройдет, стажер. Я к тебе уже почти привык.

— Никаких компромиссов, да?

— Компромисс — это решение, которое заведомо не устраивает обе стороны, — сказал Стас. — Думаешь, если мы этого Лазарева арестуем, засунем в ошейник со взрывчаткой и отправим на урановые рудники, он будет этому очень рад?

— Вряд ли, — сказал Леха. По сути, это был тот же смертный приговор, только с отсрочкой на несколько лет. Или несколько месяцев, если осужденному сильно не повезет.

Условия на рудниках еще те… Впрочем, те, кто туда попадают, как правило, этого заслуживают.

— Бывают, впрочем, случаи и похуже, — сказал Стас. — Лазарев — он ведь кто? По сути, он обычный бандит, только со способностями. Ему урвать куш, покрасоваться своей силой, покутить с корешами до полной невменяемости, потом повторить. Бывают люди куда опаснее.

— То есть?

— Ну, например, если бы он был не просто бандит, а идейный, — сказал Стас.

— А такие бывают?

— О, еще как. Когда к молодому человеку приходит сила, ему легко вообразить себя избранным, не таким, как все. Он начинает искать связи с теми, с настоящими, и зачастую, даже если его генеалогическое древо не так уж и кудряво, он все равно воображает себя наследником империи и начинает строить какой-то отдельный ее кусочек чисто для себя. Его интересуют не просто деньги, его интересует власть над людьми, и, если его вовремя не пресечь, все это может вылиться в огромное количество жертв. С такими, кстати говоря, очень любят заигрывать чужие разведки. Им ведь лишний очаг нестабильности на нашей территории организовать, все равно, что в лотерею выиграть. И в таких случаях остается только один вопрос. Лондон или Мадрид?

— Мы в Краснодарском крае, — напомнил Леха. — Какие тут разведки? Лондон или Мадрид? Да откуда?

— Действительно, неоткуда им тут взяться, — сказал Стас. — Ты, главное, при Папе Карло такую глупость не ляпни, хорошо? А то он до конца твоей карьеры тебе ее вспоминать будет, даже если начальником быть перестанет.