Император Пограничья 19 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Я кивнул, принимая её слова, но всё же сказал:

— После восхождения на престол их поддержка добавила бы тебе легитимности. Старый род, известное имя…

— Нет. — голос Ярославы прозвучал как удар клинка о щит. — Они бросили мать умирать от горя. Она угасла за год после смерти отца, и ни один Волконский не появился у её постели. Я не стану делать вид, что всё забыто, только ради политической выгоды.

Я не стал настаивать. Некоторые обиды не прощаются, я это понимал лучше многих. У меня самого хватало таких.

— Как скажешь, — произнёс я просто.

Ярослава бросила на меня быстрый взгляд, словно проверяя, не собираюсь ли я давить дальше. Убедившись, что нет, чуть расслабила плечи.

— Знаешь, что самое забавное? — она усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Когда я была беглянкой с ценой за голову, когда водила наёмников из контракта в контракт, когда спала в придорожных трактирах и считала каждую копейку — Волконские молчали. А теперь, когда я рядом с князем Владимирским и вот-вот верну себе трон… — она покачала головой. — Готова поспорить на свой семейный меч, что они очень скоро вспомнят о родстве. Пришлют письмо с соболезнованиями о «трагической судьбе дорогой Лизоньки» и намёками на восстановление семейных связей.

— И что ты им ответишь?

Ярослава повернулась ко мне, и в её серо-голубых глазах горел холодный огонь.

— Ничего. Пусть знают, каково это — когда тебя вычёркивают из жизни.

— Понимаю. Так или иначе, до Ярославля ещё полдня пути, — сказал я, глядя на княжну. — Времени обдумать всё достаточно. Когда войдём в город, нужно будет действовать быстро и решительно.

Засекина встретила мой взгляд и кивнула. В её глазах горел огонь воина, идущего в последний бой долгой войны.

— Я готова, — произнесла она просто.

И я ей верил.

Городские ворота распахнулись ещё до того, как армия Прохора успела окружить стены. Ярослава наблюдала за этим с холма в полукилометре от города, и на её губах играла холодная усмешка. Бояре оказались умнее, чем она ожидала. Или трусливее. Впрочем, одно не исключало другого.

Делегация из городской думы встретила их у ворот: трое седовласых мужчин в дорогих костюмах, с бледными лицами и бегающими глазами. Они кланялись Прохору, но косились на Ярославу — и в этих взглядах читалось чёткое понимание того, куда дует ветер. Засекина вернулась, и вместе с ней вернулось прошлое, которое многие предпочли бы забыть.

— Мы не желаем разделить судьбу Мурома, — произнёс старший из бояр, тучный человек с окладистой бородой и потными ладонями. — Защитные чары на стенах ещё пригодятся городу во время Гонов. Ради чего их терять?

Прагматизм, облечённый в заботу о будущем. Ярослава могла бы уважать такой подход, если бы эти же люди не кланялись Шереметьеву десять лет подряд.

Дворяне наперебой спешили поделиться информацией, словно соревнуясь в услужливости. Узурпатор вернулся в город всего несколько часов назад, загнав лошадей до смерти. Заперся в княжеском дворце с остатками личной охраны — двумя десятками человек, не больше. Большинство телохранителей погибли на поле боя или разбежались по дороге, когда стало ясно, что дело проиграно.

Ярослава слушала молча, впитывая каждое слово и запоминая каждое лицо. Эти люди ещё вчера служили убийце её отца. Сегодня они лебезили перед ней, надеясь сохранить свои посты и головы. Некоторых она помнила — смутно, по детским воспоминаниям. Другие были ей незнакомы, выдвиженцы нового режима.

— Штурмуем дворец, — сказал Прохор, когда они на миг остались наедине у ступеней княжеского дворца. — Шереметьев твой.

Княжна кивнула, не доверяя голосу. Долгие годы ожидания сжались в комок кипящих эмоций где-то под рёбрами, и этот комок требовал выхода.

Северные Волки пошли первыми. Это было правильно, это было справедливо — её люди, её месть. Фёдор Марков вёл авангард, за ним двигались ветераны, прошедшие с Ярославой десятки и десятки контрактов. Они знали, ради чего сражаются, знали, что этот день должен был наступить рано или поздно.

Гвардия дворца почти не оборонялась. Несколько выстрелов из окон, короткая стычка у парадного входа, и всё. Телохранители Шереметьева сдавали позиции один за другим, поднимая руки и бросая оружие. Ярослава видела в их глазах страх и облегчение: страх перед возмездием и облегчение от того, что больше не нужно умирать за человека, который бросил их соратников на поле боя.

Дворец не изменился за десять лет. Те же мраморные колонны, те же гобелены и шпалеры на стенах, портреты её предков исчезли, а теперь на их месте висела далёкая родня Шереметьева и он сам в парадном мундире. Ярослава задержалась на мгновение, глядя на это полотно. Художник серьёзно польстил узурпатору, изобразив его величественным и уверенным, хотя в жизни Павел Никитич казался поджарым и нервным, с вечно бегающими глазами падальщика, высматривающего уже подраненую добычу.

Тронный зал располагался в конце длинной анфилады комнат. Массивные двери из морёного дуба были заперты изнутри, но это не остановило бы никого. Ярослава могла бы снести их одним ударом сжатого воздуха. Однако Прохор просто положил ладонь на створки, и металлические пазы, в которые был вставлен засов, рассыпались ржавой трухой. Через миг двери распахнулись с грохотом, поднимая облако пыли.

Её заклятый враг стоял у дальней стены, возле трона, который когда-то принадлежал её отцу. Всё такой же высокий, худощавый, с ледяными глазами и тонкими губами, искривлёнными в гримасе ненависти. На нём был нагрудник из Лунного серебра, в руках — тонкий клинок из этого же металла.

Он удирал, пока Щербатов принимал смерть от руки Прохора. Удирал, пока его солдаты гибли и сдавались в плен. Загнал лошадей, ворвался в город — и всё равно оказался в ловушке.

Всё закончится здесь, в том самом зале, где всё и началось.

— Десять лет… — произнесла Ярослава, делая шаг вперёд. Голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — Десять лет я ждала этого дня. Помнишь, что ты сказал отцу перед смертью?

Узурпатор дёрнулся, словно от удара.

— Я знаю, — продолжила она, и холодная улыбка тронула её губы. — Прохор вытащил это из твоей гнилой головы в Москве. Ты обещал взять мать и меня. Посмотри на меня. Вот она я. Теперь попробуй.

— У вас нет права судить меня! — взвизгнул Шереметьев, и в его голосе прорезалась истерика. — Я в отличие от вас всё получил своими силами! Это я спас свой род из забвения, куда его загнали предки! Это я занял пост министра финансов, когда ваш драгоценный отец вёл княжество к банкротству! Это я боролся с экономическим кризисом, который он создал своей некомпетентностью!

Он метался вдоль стены, беспорядочно размахивая клинком, и слова сыпались из него как сухой горох.

— Дворяне были недовольны Засекиным! Так или иначе он потерял бы трон, я лишь оказался достаточно умён, чтобы возглавить этот процесс! Это я заставил враждующие фракции поддержать мои притязания! Это я десять лет стравливал между собой знатные семьи, не давая им объединиться против себя! Это я вывел княжество из долгов и сделал его процветающим!

Ярослава слушала эту тираду с каменным лицом, и с каждым словом её решение крепло. Узурпатор не каялся, не молил о пощаде. Он гордился содеянным. Считал себя правым. Тащить эту гниль на публичный суд? Дать ему трибуну для новых речей о собственном величии? Зачем? Он сам только что вынес себе приговор. Каждое слово — признание вины, каждое оправдание — плевок на могилу отца. Этот человек не заслуживает даже видимости правосудия.

Княжна усмехнулась коротко и зло, прерывая чужие словоизлияния.

— Всю эту ахинею будешь рассказывать Сатане в аду, — бросила она, — сидя задницей в котле с кипящим маслом. Ведь предатели попадают на самый нижний ярус.

Прохор, стоявший у входа, сделал шаг вперёд.

— Сегодня ты умрёшь, Шереметьев, — произнёс он спокойно, почти буднично. — Не важно, кто это сделает — Ярослава или я. Из этого зала ты не выйдешь живым.