Ровнин. Тетралогия (СИ) - Васильев Андрей

– Что «пора»? – удивился журналист. – Вы о чем?

– Читал, что на днях Узбекистан и Ангола наконец‑то установят дипломатические отношения. Вы же про то, как я отношусь к данному событию, меня спрашивали?

– Нет. – Севастьянова абсолютно не смутило то, что собеседник над ним в открытую глумится. – Я про убийство, которое…

– Ужас, конечно, – не стал дослушивать вопрос Олег. – Ужас… Но лично я ничего не могу вам по этому поводу сказать. Это вам надо с соответствующими должностными лицами общаться, а не со мной. Я‑то тут при чем?

– Я веду в «Вестнике» криминальную колонку, потому отлично знаю, что вы сотрудник милиции. Мы раньше уже встречались, – с легкой ехидцей ответил мужчина.

– Не припоминаю, – холодно ответил оперативник.

– Само собой. Но это непринципиально, главное, что я в курсе, кто вы такой. И еще важно то, что вы с серией убийств, где людей до костей обдирают, связаны. Ведь так? Ведь вы что‑то да знаете?

– Что‑то да знаю, – кивнул Олег. – Первый закон термодинамики, например. Желаете послушать? Изменение внутренней энергии термодинамической системы…

– Зря вы так, – щелкнул кнопкой диктофона Севастьянов. – Времена изменились, сейчас с нами лучше дружить. Оно и разумнее, да и выгоднее.

– Это да, – признал Ровнин. – Цензуры нет, пиши что хочешь.

– Вот‑вот. Абсолютно любую ситуацию можно по‑разному вывернуть, было бы желание, – подтвердил журналист. – Потому повторю, что сказал: зря вы так. Можно же было по‑хорошему.

– Можно, – не стал с ним спорить оперативник. – Но не нужно. Пока‑пока!

Олег понимал, что, скорее всего, зря он так сейчас себя повел. Понимал, но таких, как этот Севастьянов, очень не любил, в первую очередь за то, что зачастую они здорово вредили делу, выдавая на‑гора статьи, представляющие собой нелепое нагромождение реальных фактов и выдуманных подробностей. Работе отдела, учитывая его специфику, это все, конечно, никак не мешало, но Олег до сих считал себя частью общего организма МВД, потому общие проблемы, вроде усиления влияния масс‑медиа на сознание граждан, считал своими собственными.

Впрочем, разговор с журналистом вылетел у Ровнина из головы еще до того, как он сел в вагон метро. Сколько их таких было. А сколько еще будет! Другое дело – сложившаяся ситуация, которая потихоньку приобретает совсем уж скверный характер. Слишком много трупов за чересчур короткий отрезок времени образовалось, еще день‑два – и начнется неслабый прессинг сверху, который будет сопровождаться двумя непременными атрибутами. Первый – личный, в котором куче сотрудников, попавших в орбиту разворачивающихся событий, будут сообщать, что у них с погон вот‑вот звезды полетят, второй – рекомендательный, поданный в качестве намека на то, что общественности надо непременно предъявить душегуба, а уж того ли, другого… Главное что? Чтобы люди спокойно спали. А дальше видно будет.

Олег давно избавился от юношеских иллюзий о торжестве правосудия, поняв за последние годы истинность поговорки про закон и дышло, но такой вариант лично ему не подходил совершенно. Что это дело рук зверя в человеческом обличье, он уже не сомневался, как, впрочем, и в том, что зверь этот, распробовавший людскую кровь, теперь не успокоится до той поры, пока ему в горло или сердце серебряный нож не воткнут.

– Значит, оборотень? – уточнил Морозов после того, как Олег подробно рассказал ему и о том, что он нынче видел, и о том, какие мысли на этот счет у него в голове появились.

– Наверняка, – кивнул Ровнин. – Хотя, конечно, кое‑какие нелогичности никуда не делись.

– Ну да, странностей хватает, – согласился с ним начальник. – Почему сердце у нескольких жертв не вырвано, зачем оборотню человеческий язык, с чего он вообще изначально в квартирах убивал.

– Я и так, и эдак эту тему вертел в голове, но так и не додумался не до чего путного, – признался Олег. – Единственное, что на ум идет, – это очень молодой оборотень, который еще не знает, что да как. Но опять же – бред ведь. Не бывает такого. Даже дело не в том, что не существует волкодлака без стаи, а в инстинктах. Рыба сразу умеет плавать, человек – дышать, а оборотень – сердца жрать. Это база.

– А может, это не один волкодлак орудует? – вдруг предположила Ревина, которая тоже присутствовала в кабинете. Вернее, она находилась в нем изначально, обсуждая с руководством отдела какие‑то свои вопросы, а после, когда Олег начал рассказывать Морозову о сегодняшних событиях, решила остаться и послушать. – Ну, может, их два или даже три? Вот и путают следы.

– Два? – переспросил Ровнин. – Интересная теория. Ну, вроде как банда оборотней нового типа, эдакие молодые волки? «Прочь из леса», «теперь это наш город», «чем мы хуже людей» и все такое.

– А почему нет? – глянул на него Морозов. – Вполне себе версия. В нее и убийства в домах укладываются, и подбор жертв. На стариках и алкашах набивают руку… Ну, лапу. А поскольку молодые и глупые, то мозгов не имеют и меры не знают. Кровь распробовали опять же. Старших рядом нет, объяснить основы некому, вот и лютуют.

– Ну да, – кивнула Лена. – У них же, если не ошибаюсь, прямая зависимость от людской крови появляется, сродни вурдалачьей жажде?

– Не совсем, – поправил ее Олег. – Скорее, тяга к убийствам. Кровь – так, побочный продукт. А вот желание убивать от раза к разу растет все сильнее.

– Да еще и полнолуние на носу, – добавил Александр Анатольевич, – сакральное для них время.

– И не какое‑то там, а майское, – добавил Ровнин. – Переход от весны к лету для оборотней не просто смена времен года.

– Короче, принимаем это как версию, – припечатал ладонь к столу Морозов. – Тем более что других все равно нет.

– С тетей Пашей бы посоветоваться, – произнес Олег. – Может, она чего подскажет?

– Нет ее, – закуривая, ответил начальник. – Отбыла нынче поутру в город Павловский Посад.

– Зачем? – удивился Ровнин, привыкший к тому, что старейший сотрудник отдела дальше ближайшего продуктового не ходит.

– Решила посетить могилы предков, – пояснил Морозов. – У нее там отец лежит, мать, дед. Короче – семейный некрополь. Вот они с сестрой и отправились отдать дочерний долг отчим могилам. Тем более что еще и круглая дата, матушка нашей Павлы Никитичны аккурат век назад скончалась.

– Век назад, – вздохнул Олег. – Вот вроде ко всему привык, а к тому, сколько тете Паше лет, никак привыкнуть не могу. Одно дело «Горец» какой‑то, другое – человек, который революцию своими глазами видел и до сих пор жив.

– А то, что они с сестрой ровесники, тебя не смущает? – уточнил Морозов. – Информация проверенная, мне про это Францев рассказал лет десять назад.

– Не‑а. Ее‑то я не знаю.

– Кстати, свезло нашей Павле Никитичне, что ее в те суровые годы не прибили, – заметила Ревина. – Вы же в курсе, что она по отцу‑то Веретенникова, а по матери – Ростопчина? Из тех самых Ростопчиных, между прочим. Она мне как‑то проговорилась.

– Ну, я не сильно сведущ в дворянских фамилиях царской России, – почесал затылок Александр Анатольевич. – Но вроде генерал‑губернатор Ростопчин на Москве сидел, тот, который ее и запалил в 1812 году.

– Он тете Паше приходится родней, – улыбнулась Лена.

– Странно, – удивился Олег. – Она мне несколько раз говорила, что из семьи зажиточной, но неродовитой. Мол, дед разночинец, отец врач… А оно вон как.

– А ты проживи ту жизнь, что у нее была, тоже привыкнешь к легенде, как к собственной биографии, – посоветовала ему Ревина.

– Короче, вернется она только в понедельник, – подытожил Саша, – а дела не ждут. Что делать думаешь, Олег?

– Поеду к Матвею, – встал со стула тот, – пообщаюсь с ним по душам. Он парень толковый, понимающий, авось что и расскажет. А потом, как стемнеет, хочу вернуться на «Речной», по парку походить. Может, разговорю кого.

– Я с тобой съезжу, – решил Морозов, – вдвоем сноровистей выйдет. А насчет Матвея правильное решение. Этот юлить не станет, ему оно дороже выйдет.

С упомянутым Матвеем Олег свел знакомство года полтора назад при довольно драматических обстоятельствах. Этот молодой волкодлак являл собой прямое опровержение пословицы, гласящей, что от осинки не родятся апельсинки. Как оказалось – раз в сто лет родятся.