Бросил и смотрел на нее до той поры, пока волчий череп не превратился в человеческий. А самая жуть состояла в том, что и она, такое ощущение, таращилась на него все это время. Ясно, что подобное невозможно, но Ровнин мог бы поклясться, что в самый последний момент, когда волчий оскал сменился людским, голова оборотня из пламени ему на прощание подмигнула.
Ну, а затем он отволок к другому костру, тому, что находился дальше остальных, тело Яны и его тоже запихнул в огонь. А что еще оставалось делать? Не в Энгельс же его отправлять? Но и оставить старую знакомую вот так, без упокоения, Олег тоже не хотел. Во‑первых, это не по‑людски. Во‑вторых, с учетом природы Залесской, возможны были разные заупокойные варианты. Не было у него желания лет через пять в этот лес возвращаться с тем, чтобы начать разыскивать призрак ведьмы, который грибников на тот свет пачками отправляет. Поди его, упокой после…
Что до местных вожаков – все трое оказались живы. Не сильно целы, потрепать их потрепали, но живы. Из противников же уцелела только одна волчица, дочка Поликарпа, которая в драке толком и не участвовала. Вместо этого она почти сразу отбежала в сторонку, улеглась на землю и прикрыла лапами глаза. Ну, а после и вовсе перекинулась в людское обличье.
– Покрыл этот тебя? – спросил у дочери Поликарп, мотнув головой в сторону безголового трупа белого вожака, мощное тело которого к тому времени уже снова обрело облик тщедушного бывшего студента.
– Покрыл, – помолчав, призналась молоденькая совсем девушка.
– Ох ты, горюшко мое! – с невыразимой тоской произнес матерый волкодлак, после полоснул ее ножом по горлу и в голос завыл, когда тело дочери осело на землю.
Два костра горели еще долго. Уже и рассвет наступил, а Олег и вожаки знай подбрасывали дрова да запихивали в жар тела убитых сторонников белого вожака. Вонь стояла нестерпимая, но выбора не было. Ходило среди волкодлаков поверье, что именно так надо поступать с теми, кто в подобной ситуации предал стаю.
Они и тело Никиты Липкина, разумеется, желали сжечь, причем вообще самым первым, но тут воспротивились отдельские, вернее Олег и пришедший в себя Морозов. Голова – здесь понятно, вариантов нет. А вот непосредственно труп бывшего студента им был жизненно необходим для того, чтобы дело об убийствах закрыть. Его следовало предъявить начальству с Петровки, прокурорским, а возможно, и эфэсбэшникам. По‑другому никак. Да и про задумку замминистра забывать не следовало, ибо два приказа так ведь и лежали в папке, ожидая развязки этой истории. А так – вот он, злодей. Смотрите, дактилоскопируйте, экспертизы проводите. Ну, а что лишился злодей головы при задержании, так это не беда, и без нее биоматериала завались.
Собственно, так оно и произошло. Сестра брата опознала по паре детских шрамов, его «пальцы», разумеется, тоже в массе мест засветились, плюс пришедшая в себя Немирова, которая, к радости сотрудников отдела, в результате все же не тронулась от пережитого разумом, рассказала следствию о том, как этот негодяй ее похитил и держал взаперти. Эту версию с ней детально, до мелочей, проговорил лично Морозов, поскольку с Ровниным Анна отказалась общаться наотрез. Она бы и с Александром Анатольевичем разговоры не вела, но ситуация была такова, что выбора у нее не осталось. Ну, не правду же про оборотней и леших рассказывать следствию? Потому что тогда точно ее бы в дурку заперли.
Кстати, местный лесовик тоже здорово отдельским помог. Откуда‑то из глубин своего леса он принес ведро, сплетенное из березовой коры и доверху заполненное прозрачной холодной влагой. Что это была за вода, где такая текла – неизвестно, но только от нее и у Антонова, и у Морозова раны затянулись мигом, а Баженов, до того дышавший через раз, в себя пришел и даже на ноги поднялся.
Собственно, тем эта история и закончилась. Дело максимально быстро закрыли и сдали в архив, московскому народонаселению сообщили, что злодей ликвидирован при задержании, так что бояться больше нечего и некого, а нескольких высокопоставленных сотрудников органов, тех, что лично разрабатывали план и руководили операцией по поимке душегуба, после представили к государственным наградам. Ровнину, понятное дело, медаль не перепала, но свою четвертую звезду на погоны и денежную премию он все же получил.
Ну, а на третий день, как и положено, сотрудники отдела 15‑К похоронили Саню Ольгина на одном из самых старых московских кладбищ. Том самом, где, как верно было замечено, рано или поздно каждый из них найдет свое последнее пристанище.
– Тебе не в чем себя винить, ты сделал в этой жизни все, что мог, – произнес Морозов традиционную фразу, которой с давних времен оставшиеся в живых сотрудники дома на Сухаревке провожали в лучший мир своих коллег. – Легкой дороги!
Выстрелы в воздух, прозвучавшие после этих слов, потревожили местных пернатых обитателей. Впрочем, покружившись немного над деревьями, они поняли, что на кладбище вновь установилась привычная для этого места тишина, и вернулись к своим нехитрым птичьим делам.
Конец четвертой книги
