Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Замолчав, Аглая уложила листки обратно в папку с аккуратностью человека, не позволяющего себе суетиться даже в минуту покаяния.

— Вот вам разбор, Ваша Светлость. Без перевода стрелок на иных людей. Механизм не был рассчитан на то, чтобы разом сгинули и сеть, и князь, и сама уверенность в том, что князь жив. Давайте лучше обсудим, как эту ситуацию теперь выправить.

Несколько секунд я разглядывал женщину напротив. Пришла она не каяться и не выпрашивать снисхождения. Пришла с готовым решением, и сейчас оно прозвучит.

— Что предлагаете?

— Огласить всю схему. Сегодня же, — Аглая вновь распрямилась. — Все четыре этапа, продналог, обе формы хозяйствования, выкуп дворянам с цифрами до рубля. Вывалить разом и придавить слухи правдой. Паника процветает в тумане войны. Дайте людям ясность, и подкармливать её станет нечем. Заголовок я слеплю прежде, чем его измыслят наши «доброхоты», и тогда передовицы по всему Содружеству выйдут с нашей формулировкой, а не с их.

Логика была ладной, и в безмятежные времена я, пожалуй, кивнул бы, но сейчас мои мысли неслись вскачь.

Огласить всё теперь означало приковать себя к числам, которых пилот ещё не подтвердил. Эксперимент тянулся от силы два месяца. Три модели арендной ставки покуда мерились силами на грядках, и какая выживет, не ведал никто, включая Стремянникова с его выкладками. А ну как через три месяца цифры покажут, что ставку продналога пора двигать, а обе формы хозяйствования уживаются вовсе не так, как чертили на бумаге? Любая поправка к оглашённой схеме обернётся отказом от собственного слова, слабиной и надувательством. Дворянин-сутяга первым заорёт: посулили одно, подсунули другое. А пока схема в общих чертах, любую поправку по итогам пилота примут как нормальную доводку.

Имелось и второе соображение, для меня едва ли не главное. Покуда конкретики нет, целиться противнику не во что. Ему остаётся паниковать на пустом месте, а пустоту глушить легко: никто ничего не отымает, идёт опыт, ждите итогов. Стоит вывалить точные числа, и всякий пункт обратится в мишень. Враги получат руду, которую можно молоть месяцами, задолго до того, как мне на ладонь лягут подтверждённые результаты. К чему дарить им оружие, которое я волен попридержать?..

Вдобавок большой выход к народу хорош, когда он единственный и бьёт наотмашь. Завершится пилот, цифры подтвердятся, и я выйду с полной схемой, подпёртой полугодом наблюдений. Такой удар несравним с тем, чтобы огласить параметры теперь, на двух месяцах, и потом ещё доказывать, что они не придуманы.

Популистом я отродясь не был. Бросать в толпу цифры, не подтверждённые делом, всё равно что докладывать о победе до конца боя. В прошлой жизни я знал любителей этого. Долго они не живут.

— Нет, — выговорил я наконец, — полную схему пока придержим.

Собеседница не дрогнула, только плечи её чуть подобрались.

— Позволите узнать причину, Ваша Светлость?

Я озвучил собственные мысли.

— Тогда позвольте вопрос навстречу, — она глядела прямо, без капли почтительной мягкости. — Чем вы намерены гасить панику прямо сейчас, если не правдой? Неопределённость пугливому человеку страшнее дурной вести. «Мы ещё не решили» параноик слышит как «решили, да помалкиваем». Слух мутирует дальше: «сказал, что ничего не решено, а наделы уже метят, значит, врёт».

— Гасить будем затычкой. Временной, — я подался вперёд, упирая локоть в стол. — Право собственности нерушимо. Никаких резких движений. Все решения — после разбора итогов опыта. Этого достанет, чтобы унять колеблющуюся середину, а она-то и есть большинство. И ни одного слова, которое потом припомнят дословно.

Ягужинская помолчала, перекатывая услышанное. Соглашаться не торопилась.

— Основную массу затычка уймёт, спору нет, — признала она. — Только крикунов вроде вашего Шубина горючего не лишит. Они вашу осторожность обернут против вас же: 'Глядите, он и сказать-то не может, что планирует. Стало быть, готовит каверзу. Недосказанность — это незажившая рана. Вы её прикрыли, но не зашили, и она будет гноить дальше. Да и крестьяне в нетронутых деревнях подвисают в неведении. Кого пилот не задел, те не знают своей участи, и надежда снизу, на которую вы уповаете как на противовес дворянскому ропоту, тает.

Доводы били в цель. Помещик, которому втемяшилось, что у него отнимут землю, существо на редкость изобретательное: поднесёшь ему ясность, заподозрит подвох; напустишь туману, разглядит заговор; выложишь чистую правду, решит, что это особо коварная ложь. С таким народом любой мой ход рискует обернуться ударом против меня же. Изъяны моего решения Аглая видела отчётливее, чем иной разглядел бы его достоинства. И всё же изъяны временной затычки я снести готов, а лишиться свободы манёвра до конца пилота — нет.

— Всё так, — согласился я. — Минусы есть, и перечислили вы их безошибочно. Доводы ваши я услышал и взвесил. Решение прежнее. Дальше работаем по нему.

В глазах её мелькнуло нечто сродни профессиональному несогласию и тут же спряталось под ровную маску. Вероятно, считала меня чрезмерно осторожным, с чем не согласились бы люди, знающие меня хорошо. Переубеждать её я не собирался. Спор этот между нами не угас, он попросту отложился до того дня, когда цифры пилота расставят фигуры по местам и кто-то из нас окажется прав.

— Как будет угодно, Ваша Светлость, — произнесла Аглая, и в покорности этой не нашлось ни грана согласия. — Тогда вручите мне хоть инструмент, которым я залатаю прореху так, чтобы её не разнесло обратно.

— Вручаю, — я принялся загибать пальцы. — Первое: Самойлова нынче же выпускает официальное заявление от моего имени. Сухо, коротко, ровно те три тезиса, что я назвал. Второе: следом выхожу я сам. Интервью газете либо живой эфир на канале Суворина, площадку выберете по охвату. Пусть видят живого князя, который без надрыва толкует про неприкосновенность собственности. Живой князь нагляднее любой передовицы, тем более теперь, когда полстраны схоронило меня заочно.

Имя Суворина я обронил с умыслом. Хотел уловить, ёкнет ли что-нибудь в её глазах. Не ёкнуло. Аглая лишь коротко кивнула, как кивает мастеровой, принявший заказ.

— Эфир бьёт сильнее, — сказала она. — Газету пролистнут, а лицо врежется в память. Тезисы подготовлю и передам Самойловой к вечеру. Дайте мне трое суток на разгон, и колеблющаяся середина выдохнется.

— Трое суток, — подтвердил я.

Поднявшись и прижав папку к груди, у двери она замешкалась на полшага.

— Ваша Светлость, затычка даст вам два месяца тишины, ну три. Потом всё вернётся, и говорить за вас будут уже не мои газеты. Я не спорю. Просто хочу, чтобы потом вы не сказали, будто я молчала.

— Я вас услышал, Аглая Геннадьевна, — ответил я. — И запомнил.

Во владимирский лагерь Стрельцов Синеус вошёл в армейских штанах и куртке без знаков различия — в тех самых, в которых накануне встречался с братом. Поутру Савва совал ему роскошный пиджак с рубашкой, выглаженной и пахнущей крахмалом, и нарвался на сухое «нет». Пусть сразу разглядят, с кем свела их судьба. Приехал работать, а не протирать скамью задом, дожидаясь, когда уважение поднесут на блюде.

Полковник Огнев встретил его на крыльце штаба. Седой, разменявший шестой десяток, с льдистыми утомлёнными глазами. Рукопожатие вышло крепким, без поддавков, а взгляд — оценивающим, каким мерят новобранца, будет ли из него толк. Полковник провёл гостя по штабу: канцелярия, узел связи, оперативная карта, рассечённая на сектора. На всякий вопрос отвечал обстоятельно, по делу, ни словом не выдавая слабины. Ни одного «а вот тут у нас прореха», ни лишнего слога, ни щёлки, куда втиснулся бы рычаг. Гладкая стена крепости, не давшая ни единого выступа.

Эту стену Синеус опознал с первого взгляда. Сам городил подобные тысячу лет назад, когда не желал пускать чужака в хозяйство, не разузнав прежде, чего тот стоит. Давить он не стал. Скользнул глазами по карте и заметил, будто между делом: