Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

На столе лежало то немногое, что удалось выудить за три дня. Общие сводки, поквартальная статистика потерь, оперативная карта одного только Владимирского полка. Пять остальных зияли белыми пятнами, о которых здесь предпочитали помалкивать. В его времена белое пятно на карте сулило одно из двух: либо туда ещё никто не добрался, либо добрался, да поделиться впечатлениями уже не сумел.

Синеус закурил, придвинул чистый лист и взялся чертить план объезда. Шестеро, которые его не знают и знать не желают. Ни единой битвы, в которую можно ринуться очертя голову и показать себя за один день. Стало быть, всё будет долго, муторно и без зрителей — месяц за месяцем, решение за решением, рапорт за рапортом. Он уже проходил через это однажды, молодым и злым. Пройдёт и теперь, постаревший душою на тысячу лет.

Я ковырялся в бумагах по шахте, когда Савва возник на пороге с той бесшумностью, отучить от которой его мне так и не удалось.

— Ваша Светлость, в приёмной дожидается некий господин Алексей Дорохов. Просит аудиенции. Говорит, что по личному делу. Велите пустить его или развернуть?..

Фамилия выдернула из памяти жизнь не мою, а чужую. Дорохов был обломком прежнего Платонова — из той ватаги молодых владимирских дворян, что когда-то вместе кутили по трактирам, до хрипоты спорили о справедливости за дешёвым вином и сговаривались переделать мир, не имея для того ни власти, ни хребта. Тело, в котором я обитаю, относилось к этому имени теплее, чем к прочим. Даже не память — тень привязанности, которую новый хозяин этого тела так и не выскреб до дна. После моего преображения в пограничного воеводу Дорохов не отшатнулся, как отшатнулись прочие бывшие товарищи Платонова. Алексей ничего у меня не клянчил и не просил пристроить его на тёплую должность. Изредка слал письма, поздравлял с праздниками, следил за вестями издали, а гордость не пускала его в просители.

— Пусть войдёт.

Дорохов ступил в кабинет, и я увидел человека раздавленного. Не спал он, судя по красным векам, не первые сутки. Рубаха измята вусмерть. Пальцы подрагивали, и он прятал их, сцепив в замок. От прежнего пылкого спорщика, какого хранила в себе чужая память, не осталось, почитай, ничего.

— Здравствуй, Прохор, — выговорил он тихо и осёкся, спохватившись. — Ваша Светлость.

— Садись. — Я указал на стул. — И давай без титулов, коли пришёл по личному делу. Что стряслось?

Опустившись на краешек стула, он помолчал несколько секунд, собираясь с духом.

— Мать умерла. Три дня тому назад, ночью. — Голос держался ровно, держался из последних жил. — Одна она у меня была. Других родственников не осталось.

Я молчал, давая ему выговориться.

— А поутру, едва рассвело, постучали, — Дорохов уставился в пол. — На пороге человек в опрятном костюме протягивает мне визитку похоронной конторы «Вечный покой». Соболезнует, участие, сука, изображает, «мы всё берём на себя». Я даже спросить не успел, откуда он прознал про покойника, — мать в соседней комнате лежит ещё не остывшая, какие тут вопросы… А он уже разворачивает прейскурант: гроб, катафалк, обряжение, венки, место на погосте. «Полный пакет», говорит. Сто двадцать рублей.

Сумма складывалась в полугодовое жалованье мелкого писаря, и расценки собственных Приказов я знал назубок.

— Я было сунулся торговаться, — продолжал он. — Откуда у писаря такие деньги?.. А тот вздохнул эдак… участливо, со сноровкой. «Конечно, можно и подешевле. Только вы же не пожелаете, чтобы вашу матушку…» И расписал, что бывает с дешёвыми похоронами. В подробностях. Я заплатил, занял по знакомым…

Пальцы его сцепились плотнее.

— В морге заломили ещё тридцатку. За «срочное омовение». Хотя по закону это даром положено — уж я-то знаю. Упёрся. Санитар лишь плечом повёл да зевнул в кулак: «Воля ваша. Только очередь у нас, сами видите, а на дворе пекло несусветное. Пролежит покойница необряженной дней пять, а то и шесть, покуда руки дойдут, — и прощаться вам, мил человек, будет уже, считай, не с чем». Заплатил я и это.

Дорохов поднял на меня взгляд. Просьбы в нём не осталось — одна выжженная дотла пустота.

— А на погосте всё по тем же нотам. Бесплатное место сыщется, как не сыскаться: в дальнем углу, за оврагом, который по весне раскисает и держит воду чуть ли не до Троицы, и гроб туда опускать — всё одно что в трясину. За сухой да приличный клочок смотритель запросил две сотни и бровью не повёл, заладил, что такса для всех едина, а торг тут не заведён. Вот и опустел я вконец. Под триста пятьдесят вышло, Прохор. Я столько и за двенадцать месяцев не наскребаю. Назанимал отовсюду, докуда руки дотянулись, у соседей, у сослуживцев, у кого совесть позволила попросить. Теперь два года горб гнуть, чтоб расплатиться.

Он перевёл дух и заговорил совсем тихо. Чем глуше становился его голос, тем весомее падало каждое слово, и Дорохов будто выкладывал их передо мной по одному, как роняют на сукно тяжёлые медяки.

— Я не милостыню клянчить пришёл, Прохор. И не о своей беде хлопочу. Дел у тебя по горло, понимаю: война, реформы, шесть княжеств на плечах, а кто я против всего этого? Писаришка из управы, мелкая сошка, каких на свете тьма. Прошу одного — выслушай и запомни. То, что вытворили со мной, вытворяют со всяким, кто остался у гроба наедине с бедой. Каждые сутки в княжествах кого-нибудь опускают в землю, будь то мать, отец или младенец, и осиротевших тут же обирают дочиста, потому что в такой час человеку всё равно, сколько с него сдерут, лишь бы поскорее отмучиться. А они… — голос сорвался, качнулся и кое-как выровнялся, — они это наперёд знают и кормятся чужим горем, как вороньё падалью. А заступиться некому.

Дорохов осёкся, тяжело сглотнул.

— У соседки по двору месяц назад мужа схоронили. Осталась баба с тремя ребятишками мал мала меньше, свела со двора единственную корову и продала, чтобы наскрести на похороны. Корову, Прохор. Последнюю кормилицу.

В кабинете сделалось тихо. Откуда-то со стройки долетал бодрый перестук кувалд, и в этой тишине он отдавал почти кощунством.

Передо мной сидел не подданный с челобитной к князю. Передо мной сидел человек, пришедший к давнему другу — к тому Прохору, которого Дорохов помнил по юношеским хмельным вечерам, когда они до хрипоты пытались дознаться, что же такое справедливость, и не сомневались, что однажды её добьются. Того Прохора давно нет. Я занял его место, и всё же тело, в котором я сижу, отозвалось на этот голос, и тень чужой привязанности шевельнулась во мне, не дозволяя отмахнуться казённым «разберёмся в установленном порядке».

В моём прежнем мире мёртвых провожали без торговли. Погребальный костёр, молитва Всеотцу, курган с валуном в изголовье. Воин уносил с собою клинок, крестьянину клали горсть зерна да краюху на дорогу к предкам. Смерть была общей бедой рода, и нажиться на ней не пришло бы в голову даже распоследнему мародёру, потому что за такое его вздёрнули бы на ближайшем суку, не вникая в обстоятельства. А тут над чужим горем возвели целое ремесло, с прейскурантами да «полными пакетами», и цвело оно махровым цветом ровно оттого, что дела до него не было никому. Где-то под рёбрами поднималась знакомая ярость — тяжёлая, обжигающая, которая всегда предваряла у меня решение причинить кому-то крупные неприятности.

Дорохов пришёл не за деньгами. Сунуть бы ему триста пятьдесят рублей, и он бы, поломавшись, взял, и совесть моя осталась бы чиста. Да только дело было не в трёхстах пятидесяти рублях для одного писаря. Дело было в соседке с тремя ребятишками и проданной коровой, в тысячах таких соседок по шести моим княжествам, с которых стервятники в опрятных костюмах драли последнее в тот единственный час, когда человеку не до сопротивления.

— Спасибо, что пришёл, — сказал я, и Дорохов вскинул удивлённый взгляд, благодарности не ждавший. — Не за подачкой, а с этим. Большинство проглотило бы и смолчало. Я разберусь. Обещаю.

Я поднялся из-за стола, шагнул к двери и приоткрыл её.