Император Пограничья 26 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Хозяйство показываете отменно, Василий Евгеньевич. Ни единой щели. Так водят по дому покупателя, которого надеются выпроводить прежде, чем он сунется в подвал.

Огнев не улыбнулся.

— Я ничего не продаю. Я служу. Есть разница.

Синеус усмехнулся уголком рта, кивнул и попросил собрать командиров Стрельцов со всех шести княжеств.

— Разумеется, Стефан… — Огнев запнулся, выдерживая паузу.

— Викторович, — подсказал Синеус.

— Когда прикажете собирать, Стефан Викторович?

— Через три дня. Пусть успеют доехать те, кто подальше.

В коридор за ними выскользнул адъютант полковника и усмехнулся, не пряча гримасы. Молодой, с гладким лицом и смешливыми глазами, он считывал командира, как пёс считывает хозяина, и открыто показывал то, о чём командир предпочитал помалкивать. Синеус мазнул по нему взглядом и смолчал. Огнев в нового командующего явно не верил и верить не собирался.

Уже в машине, провожая глазами проплывающие за стеклом склады и казармы, Синеус покрутил в голове короткую, начисто лишённую героики мысль. Его уже раз назначали туда, где не ждали. Молодым он принял под руку целую ватагу, и принял не за выслугу лет, которой за ним не имелось, а по крови — по родству с братом-конунгом. Первые полгода он расплачивался за то назначение кровью, своей и чужой. Умения тут были ни при чём. Назначение приказом сверху уважения не покупает, его выгрызают месяцами верных решений, и за каждую ошибку платят жизнями.

Урок дался тяжко, через две стычки, едва не стоившие ему головы. Здесь предстояло начать с нуля, теперь уже без права на прежние промахи. Тогда за спиной маячили молодая безрассудная храбрость и имя брата-конунга. Ныне — прореха вместо послужного списка да чужая фамилия.

Через три дня состоялось совещание.

За долгим столом расселись шестеро офицеров, подполковник Панкратов и сам Синеус во главе. Представился скупо: послужного списка, который можно предъявить, за ним не числилось, а громких слов он избегал.

— Барон Стефан Пожарский. Поставлен князем Платоновым во главе будущего Стрелецкого корпуса для обороны всех его княжеств от Бездушных.

— Пожарский? — протянул ярославский полковник, грузноватый, с румяным самодовольным лицом завсегдатая, привыкшего острить безнаказанно. — Пробовал я ваши котлеты в трактире под Костромой. Не впечатлили, если честно.

Смешок прокатился вдоль столешницы. Кто прятал его в кулак, кто и не трудился. Синеус не повёл и бровью.

— Котлеты были не мои, полковник Дьяков, — выговорил он ровно, успев сопоставить известную ему из рапортов информацию с лицом. — А вот стряпню мою вам придётся проглотить целиком. Нравится вам это или нет.

Смешок оборвался, словно его подрезали ножом.

Синеус расправил перед собой карту, прижатую по углам пресс-папье, и озвучил задачу, обозначенную братом.

Стол откликнулся пёстро — от прямой враждебности до сдержанного любопытства.

Первым, по старшинству, голос подал Огнев — учтиво, без шероховатостей и без малейшей охоты играть в поддавки.

— Вопрос по существу, Стефан Викторович. Какими соединениями вам доводилось командовать? От полка и выше.

Вопрос был с подвохом. Честно ответить Синеус не мог: вся его выслуга осталась в прошлой жизни, под именем, за которое здесь сочли бы сумасшедшим. Спешить он не стал — выдержал паузу ровно настолько, чтобы за столом поняли: он молчит с умыслом, а не потому, что нечего сказать.

— Послужной список свой я перед вами раскладывать не стану, Василий Евгеньевич. Скажу одно: водил я поболее, чем кое-кто за этим столом. Остальное проверите в деле, а не на допросе. Что у вас дальше?

Бровь полковника дрогнула и поползла вверх. Обращение по имени-отчеству, мимо звания полковника, было рассчитанным щелчком. За столом его считали мгновенно: новый командующий ставит себя вровень, а не в положение проверяемого. Огнев смолчал, но мысленно добавил к портрету барона ещё один штрих.

Костромской офицер оказался жилистым и длиннолицым мужчиной, обладающим говорящей фамилией Златоусов. Неясно было, отрастил ли он пышные усы, чтобы не противоречить своей фамилии, или вселенная окрестила его так, зная, что тот решит носить обильную растительность на лице. При появлении нового командующего он даже не привстал, а теперь и вовсе развалился на стуле, роняя слова с показной ленью.

— У нас в Костроме, господин барон… — на слове «барон» он скривился, словно выплюнул вишнёвую косточку, — в ходу одна присказка. Чтобы вести корабль, изволь хоть единожды выйти в море. А нам сосватали капитана, который солёной воды и не нюхал.

Тишина встала плотная. Возражать никто не стал. Огнев с задумчивым видом изучал собственные ногти.

— Доброе присловье, — отозвался Синеус с ленивой усмешкой, не отрываясь от карты. — У меня для вас тоже одно припасено. Кто на совещаниях много мелет, тот в поле обыкновенно мало воюет. Найдутся ещё частушки, полковник, или перейдём к делу?

На дальнем конце стола кто-то поперхнулся смешком. Златоусов побагровел, но не от стыда, а от ярости: новый начальник мимоходом поставил его рядом с балаболом, и проделал это при шестерых офицерах. Синеус на него уже не глядел, водя пальцем по алым крапинам гарнизонов на карте. Огнев едва приметно поджал губы. Жест означал не одобрение, а зарубку про себя: зубаст, огрызается, надо приглядеться.

Муромский полковник, сухопарый Терентьев, повёл себя на иной лад. Муромские Стрельцы пережили войну, куда их бросил прошлый князь Терехов, и поднялись лишь стараниями Огнева да Панкратова, перетряхнувших их с ног до головы. К переменам в Муроме притерпелись. Терентьев осведомился по-деловому, о сроках развёртывания единого снабжения и о том, чья рука будет визировать приоритеты заявок. Спросил без шпильки, по-рабочему. И всё-таки в его сдержанности сквозило ожидание: слова он выслушал, теперь жаждал увидеть дело.

Суздальский капитан, под чьим началом не набиралось и роты, оказался из бывших тюфякинских офицеров, приученных к власти необременительной и беспамятной. Он кивал где положено, поддакивал, заносил что-то в блокнот опрятным почерком и явно не намеревался после совещания шевельнуть ни единым пальцем. Мягкий саботаж бездействием, самый неприятный из всех. Породу эту Синеус знавал. Такого за слово не ухватишь, не прижёмешь к стенке, а проку с него ни на грош.

Майор Веремеев из Гаврилова Посада совмещал воеводство с началом над своими Стрельцами и держался ближе прочих к Панкратову: два практика опознают друг друга через стол без всякого представления. Скуп на слова, профессионально сдержан. Работать готов, да только хочет прежде поглядеть, как новый командующий поведёт себя в первом живом деле, а не на бумаге.

Подполковник Панкратов оказался единственным, кто поддержал в открытую. Поддержал не из преданности: Синеуса он видел впервые в жизни и доверия к нему не питал ни на каплю. У ветерана с седыми усами подковой полыхнули выцветшие голубые глаза в тот самый миг, когда прозвучало «централизованная подготовка в новом тренировочном комплексе». Единый учебный центр был его застарелой мечтой, годами разбивавшейся о чужое равнодушие, и вот наконец-то кто-то выговорил это вслух как приказ, а не как пустое благое пожелание.

— Давно пора, — буркнул Ефрем Кузьмич в стол, ни к кому в отдельности не обращаясь, и хватило этого, чтобы Синеус занёс его в список тех, с кем можно работать.

Совещание завершилось протокольным кивком и шарканьем разбредающихся по коридору людей.

За эти полчаса шестеро офицеров выказали против него больше слаженности, чем, если верить сводкам, выказывали против Бездушных за весь минувший квартал. Умей твари гибнуть от косых взглядов и едких подначек, граница давно лежала бы где-нибудь за Баренцевым морем.

Вечером Синеус сидел в одиночестве в отведённом ему кабинете — тесном, с одним окном, пропитанном табачным духом, въевшимся в стены задолго до появления здесь нового командира.

От Панкратова он и узнал то, чего в лицо ему не сказали бы. После совещания ярославский Дьяков набрал Огнева, уточнить, насколько всё это всерьёз. Синеус повертел новость в уме и раскусил механику расклада. Дьяков ждёт отмашки старшего товарища. Скажет Огнев «работаем» — впряжётся. Скажет «выжидаем» — станет тянуть, прятаться за рапортами и в отписках. Всё упиралось во Владимир, в седого полковника с льдистым взглядом, который покуда не решил, как быть с пришлым бароном.