Темный Лорд Устал. Книга VI (СИ) - "Afael"

Я пожал плечами.

— Знание — сильнейший наркотик, сильнее даже страха и ненависти. Дай человеку то, чего он хотел всю жизнь, и он твой.

— Но они же думают, что их держат насильно!

— Конечно думают. Так проще для их самооценки. Признать, что остаёшься добровольно у врага, потому что он учит тебя вещам, о которых ты мечтал годами — это сложно. Проще верить в принуждение.

Фея задумалась, потом хихикнула.

— Стокгольмский синдром наоборот?

— Что-то вроде.

Капитан закончил первую цепочку и отошёл, давая место следующему. Он как-то по-воровски посмотрел на меня и в его глазах было именно то, что я описал Фее. Жажда и голод по знанию, которое я мог дать.

Забавно. Я планировал использовать их как расходный материал, живые аккумуляторы для грязной работы, а получил… учеников? Последователей?

Нет, слишком громко сказано. Скорее инструменты, которые сами себя затачивают.

— Семнадцатая точка готова, — доложил капитан, вытянувшись передо мной. — Разрешите приступить к калибровке?

— Приступай.

Он кивнул и вернулся к работе. Остальные маги сгрудились вокруг кристалла, и я слышал, как они вполголоса обсуждают оптимальные параметры заряда. Один из них — молодой, рыжий, с нервным тиком — предложил модификацию стандартной схемы. Капитан задумался, потом кивнул.

Я не вмешивался. Модификация была разумной. Они уже начинали думать самостоятельно.

Ещё несколько недель, — прикинул я, — и они будут работать без моего надзора. Освободят время для более важных задач.

Я вернулся в машину и откинулся на сиденье. Впереди ещё двадцать пять точек, и день только начался.

Мой взгляд скользнул по пустующему месту рядом — там, где обычно сидела Алина, с планшетом на коленях и бесконечными вопросами о технических деталях.

Её здесь не было уже четвёртый день.

И почему-то это… ощущалось.

Непрошенное воспоминание пришло само, как большинство воспоминаний о людях.

Вчерашний день, госпиталь «Эдема». Палата интенсивной терапии на третьем этаже — белые стены, белые простыни, белый свет из окна. Слишком много белого, на мой вкус, но врачи утверждали, что это успокаивает пациентов.

Алина лежала на кровати, бледная почти до прозрачности. Капельница в руке, датчики на груди, синяки на запястьях от ремней того проклятого кресла. Когда я вошёл, она спала или делала вид, что спит.

Я сел в кресло у окна и стал ждать.

Через семь минут она открыла глаза. Несколько секунд смотрела в потолок, потом медленно повернула голову. Увидела меня.

И заплакала так, как плачут люди, которые слишком долго держались и наконец позволили себе сломаться. Слёзы текли по щекам, плечи тряслись, из горла вырывались какие-то звуки.

Я смотрел на это с лёгким недоумением. Она была в безопасности, получала лучшую медицинскую помощь, её жизни ничего не угрожало. Логических причин для слёз я не видел.

— Г-господин… — она наконец смогла выдавить слово сквозь рыдания. — Вы пришли… Вы п-пришли за мной…

— Разумеется.

— Я думала… я думала, это конец. Что я больше никогда… — новая волна слёз, — … никогда вас не увижу.

Я ждал, пока она успокоится. Люди в таком состоянии плохо воспринимают информацию, это я знал по опыту.

— Спасибо, — прошептала она наконец, вытирая лицо краем простыни. — Спасибо, что спасли меня.

— Не за что благодарить, — я пожал плечами. — Ты единственный человек, который понимает половину систем «Эдема». Инструмент такого уровня нужно беречь.

Она замерла.

Что-то изменилось в её лице, и я не сразу понял, что именно. Слёзы не прекратились, но стали… другими? Люди и их эмоции — бесконечный источник недоумения.

— Инструмент, — повторила она тихо.

— Ценный инструмент, — уточнил я, решив, что она неправильно поняла. — Незаменимый. Твоя потеря была бы невосполнимой.

Она смотрела на меня странно, с выражением, которое я не мог классифицировать. Потом вдруг улыбнулась сквозь слёзы и кивнула.

— Да, господин. Я понимаю.

Хорошо. Недопонимание устранено.

Я хотел уже встать и уйти, дел было много, а она явно нуждалась в отдыхе, но вспомнил кое-что.

— Кстати, — я достал из внутреннего кармана смятый листок бумаги. — Это нашли рядом с твоей машиной.

Алина взяла записку. Прочитала и её губы задрожали.

— Мама, — выдохнула она.

— «Позаботьтесь о моей девочке», — процитировал я по памяти. — Твоя мать, как я понимаю, передала это вместе с пирогом.

— Вы… вы нашли записку?

— И пирог. Вернее, то, что от него осталось. — Я поморщился. — Ягодный, судя по следам на асфальте. При захвате его раздавили, а жаль, я так и не попробовал. В следующий раз, когда поедешь к родителям, привези ещё один.

Повисла тишина.

Алина смотрела на меня. Потом на записку. Потом снова на меня.

И снова разрыдалась.

Еще громче, чем раньше. Она прижала записку к груди и плакала так, словно я сообщил ей о чьей-то смерти, а не о раздавленном пироге.

Я озадаченно наблюдал за этой сценой, пытаясь понять, что пошло не так.

— Алина.

Рыдания.

— Алина, успокойся.

Ещё больше рыданий. Она что-то бормотала в записку, и я разобрал только «мама» и «господин» несколько раз.

— Если пирог был настолько важен, я не буду настаивать на новом, — попробовал я. — Это была просьба, не приказ.

Она замотала головой, всё ещё плача. А потом совершенно неожиданно рассмеялась. Сквозь слёзы, сквозь всхлипы рассмеялась, глядя на меня с тем же странным выражением.

— Господин, — выдавила она, — вы… вы невозможный.

— В каком смысле?

— Ни в каком. — Она вытерла глаза и улыбнулась — криво, мокро, но как-то… тепло? — Я испеку вам пирог сама. Когда выпишусь.

— Хорошо.

— С черникой. Мама говорит, черничный у меня лучше всего получается.

— Приму к сведению.

Она снова засмеялась или заплакала, я уже не мог различить. Она откинулась на подушку, прижимая записку к груди.

Я встал.

— Отдыхай. Врачи говорят, тебе нужна ещё неделя.

— Да, господин.

— И не плачь больше. Это… — я замялся, подбирая слово, — … нерационально.

— Да, господин, — она улыбнулась. — Больше не буду.

Я вышел из палаты с отчётливым ощущением, что упустил что-то важное в этом разговоре. Что-то, что понимают все люди, кроме меня.

Странная привязанность к выпечке, — думал я, спускаясь по лестнице. — Впрочем, у людей много странных привязанностей. К еде, к вещам, к другим людям. Это нелогично, неэффективно, но, видимо, необходимо для их психического равновесия.

Пусть печёт свой пирог. Если это поможет ей быстрее восстановиться, я не против.

Воспоминание растаяло, и я снова сидел в «Аурелиусе», глядя на пустое сиденье рядом.

За окном маги заканчивали калибровку семнадцатого Якоря.

Фея возникла над приборной панелью.

— Хозяин? Вы о чём-то задумались?

— Нет. Проверь готовность. Едем к следующей точке.

Двадцать вторая точка была позади, когда на приборной панели замигал входящий вызов. Антон один из немногих людей, чьи звонки я принимал без раздражения.

— Соединяй, — бросил я Фее.

Голограмма развернулась над панелью. Антон выглядел так, будто не спал трое суток — впрочем, он всегда так выглядел. Массивный, с квадратной челюстью он напоминал ожившую каменную статую. За его спиной мелькали какие-то развалины и суетились люди в чёрной броне.

— Господин, — он коротко кивнул. — Докладываю по Разломам.

— Слушаю.

— За последние сорок восемь часов зачистили семнадцать точек. Осталось девять в активной фазе и ещё штук двадцать в спящем режиме.

Я мысленно сверился с картой. Неплохо, даже очень неплохо, учитывая, что неделю назад разломов было втрое больше.

— Потери?

— Трое легко раненых, один средней тяжести. Кирилленко — помните, рыжий такой, вечно шутит не к месту — схлопотал кислотный плевок от какой-то твари. Половину брони разъело, но сам цел. Ваша последняя разработка, господин, — Антон позволил себе подобие улыбки. — Парни уже прозвали её «второй кожей». Говорят, в стандартной экипировке от него бы мокрого места не осталось.