Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Рукоять прошла ещё тридцать градусов.

Дитрих навалился всем весом, позволив себе чернейшую ругань.

Клапан открылся.

Звук вышел сначала как шипение, потом набрал объём и превратился в рёв — давление уходило через аварийный канал туда, куда должно было уходить по расчётам Бирмана: вниз, в дренажные полости под фундаментом. Температура в секции немедленно изменилась — не упала, а перестала нарастать, достигнув плато, после которого перегрузка могла рассеяться сама.

Дитрих держал рукоять, считая секунды.

Снизу, из-под пола, пришёл первый импульс.

Я закрыл глаза и протянул восприятие во все стороны сразу — не суженным лучом, а широким полем, охватывая здание от фундамента до верхних перекрытий. Арматура в стенах ощущалась как решётка нервов, натянутых под предельным напряжением. Несущие балки перекрытий гудели на низкой частоте, которую я теперь слышал не ушами, а нутром. Трубопроводы в полу расширились от температуры — металл вёл себя ожидаемо, как материал на грани конструктивного предела, и каждый болт в соединениях сидел уже не в штатном положении, а на том самом краю, после которого начинается разрушение.

Я охватил всё это своим даром.

Арматура откликнулась сразу — знакомо и послушно. Балки перекрытий держались хуже, потому что их крепёж уже начал вести от температуры. Я собрал их в единую конструкцию, соединяя металлические элементы воображаемыми жгутами усилия, которые удерживали всё вместе там, где штатный бетон уже не справлялся.

Потом снизу пришёл импульс.

Он был не звуком, не вспышкой — давлением, разошедшимся по всему металлу здания разом, как если бы кто-то ударил по решётке с силой, рассчитанной на то, чтобы разорвать каждое звено одновременно. Балки рванулись от точек крепления — я перехватил их усилием, выровнял вектор, вдавил обратно. Арматура в стенах рванула наружу, пытаясь разорвать бетон вокруг себя, — я стянул её, удерживая в пазах. Трубопроводы в полу лопнули в трёх местах, выбросив шипящие облака перегретого воздуха. Это я отпустил, потому что трубы не держали здание, а силы на всё сразу не хватало, резерв мой постепенно показывал дно.

Я скрипел зубами и держал.

Здание шаталось. Стены над головой покрывались новыми трещинами, сеткой расходившимися от несущих узлов. Кровля в двух точках просела на несколько сантиметров, издав звук, похожий на выстрел из крупного калибра.

Я ужесточил хватку.

В металле здания сейчас было всё моё внимание без остатка, и там, в этом поле, где каждый болт и каждая балка были частью одного огромного механизма, который я удерживал силой воли от того, чтобы сложиться вокруг нас, я чувствовал, как импульс постепенно рассеивается — уходит в стены, в перекрытия, в землю, теряя первоначальную разрушительную остроту. Гул снизу начал меняться — становился прерывистее, мягче по краям.

Ожесточённый бой шёл по всему Бастиону — вязкий, без линии фронта, где каждый угол мог оказаться последним. Гвардейцы Прохора давили малыми группами, рыцари держались, прикрывая друг другу спины, и ни те ни другие не думали ни о чём, кроме того, что находилось в радиусе вытянутой руки.

Дрожь пришла снизу — едва различимая, такая, что её можно было списать на близкий взрыв где-то в глубине здания. Никто не остановился. Рыцарь в разбитом забрале отбил удар, шагнул вперёд, нанёс ответный. Гвардеец у дальней стены перезаряжал оружие, привалившись спиной к бетону, и почувствовал вибрацию лопатками — поморщился и не придал значения.

Потом гул начал нарастать — низкий, плотный, идущий из фундамента и стен, такой, который не слышишь ушами, а чувствуешь грудной клеткой. Несколько человек с обеих сторон одновременно замерли.

Вскоре по амулетам связи одновременно прошли два приказа — короткие, без объяснений. Бойцы расходились, не спуская глаз друг с друга, оружие никто не убирал, но стрельба прекратилась.

Гул продолжал нарастать. У кого-то из рыцарей волосы встали дыбом на загривке — он не сразу понял, что именно изменилось, просто по затылку прошёл холод, совершенно неуместный в текущей ситуации. Гвардеец у дальней стены почувствовал то же самое и инстинктивно вжался в бетон поглубже. Что-то в воздухе изменилось — не запах, не температура, а само качество пространства, как бывает за секунду до удара молнии, когда ещё ничего не видно, но тело уже знает, что рядом бродит смерть.

Импульс пришёл без предупреждения. Он прокатился по всему городу снизу вверх. Стены дрогнули, бетон зданий выбросил пыль из трещин, несколько человек потеряли равновесие. Свет мигнул и остался гореть.

Потом гул начал уходить — постепенно, слой за слоем, пока не осталась тишина. Бойцы с обеих сторон стояли в коридоре, глядя друг на друга поверх опущенного оружия.

Дитрих вышел из пекла так, словно жар его не отпускал. Медленно, с усилием в каждом шаге, словно человек, потративший все силы без остатка. Белая рубашка потемнела и прилипла к плечам. Волосы были мокрыми. Руки он держал чуть на отлёте, и они слегка подрагивали. Я и сам стоял не лучше: металл в стенах ещё вибрировал остаточной дрожью, и каждый из этих отголосков я чувствовал как удар по собственным нервам. Маршал остановился рядом, окинул меня взглядом, потом себя, потом снова меня.

— Если бы я курил, — произнёс он негромко, — сейчас был бы самый подходящий момент.

Я посмотрел на него, но он пялился в стену.

— Ценю юмор, — сказал я, — а теперь поговорим о следующих шагах. И о клятве верности.

Глава 9

Генераторная секция остывала медленно. Металл ещё держал тепло, и воздух над блоками дрожал, хотя уже не так плотно, как десять минут назад. Кожухи генераторов потускнели из вишнёвого в тёмно-серый. Гул ушёл. Осталась тишина, в которой слышалось только потрескивание остывающего железа и где-то вдалеке — редкие капли из лопнувшего трубопровода.

Дитрих стоял в двух шагах и смотрел на меня, ожидая, пока я не скажу что-нибудь конкретное. Я не стал тянуть.

— Твои люди переходят под моё командование, — произнёс я, не повышая голоса. — Рыцари и все технические специалисты, кого ты сберёг. Каждый получит землю и жильё на моих территориях. Продолжат работу по своей специальности — без ограничений доктрины, без надзора орденских уставов, без богословских проверок. Взамен — полная лояльность. И готовность встать в строй, когда придёт время бить Бездушных.

Маршал слушал, не шевелясь. Взгляд его был таким же ровным, как во время боя. Человек, воспринимающий информацию и не спешащий выдавать реакцию раньше, чем обработает её до конца.

— Одно условие, — произнёс он сухо. — Мои люди уйдут свободными, а не пленными. Без конвоя, плевков в спину и унижения. Без публичного разоружения перед белорусами. Мы не станем ходячими трофеями.

Это было разумно, и я именно так и намеревался поступить.

— Они получат статус полноправных подданных с жалованьем, — подтвердил я. — Ни тебе, ни твоим людям не придётся терпеть всё, что ты озвучил. Более того: официально ваши рыцари погибнут при штурме. Так будет записано в рапортах, так доложат Раде, так войдёт в историю. Мёртвые не вызывают лишних вопросов.

Маршал несколько секунд смотрел на меня. Что-то в его лице дрогнуло — не удивление, а скорее поправка к уже сложившемуся мнению.

— Меня это устраивает, — сказал он. — Меньше хвостов потянется за нами на новое место.

— И ещё одно, — добавил я. — Лучше, если твои люди не пересекутся с белорусами до отхода. Вообще. Иначе велик риск, что вас всех захотят поставить к стенке. Для местных любой рыцарь Ордена, вне зависимости от убеждений, — это враг. Полвека оккупации не могут пройти даром. Различия между ортодоксами и теми, кто прятал инженеров, для людей, терявших родных в стычках с твоими соратниками, несущественны. Объяснять некому и некогда.

Дитрих коротко кивнул. Это было не согласием с условием — это была констатация реальности, которую он и сам понимал.