Слово чести (СИ) - Хай Алекс

Лена в детстве была сильной девочкой, и эта сила, как выяснилось, никуда не делась с возрастом.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она мне в плечо. — И безумно люблю. И придушу тебя когда-нибудь. И тебя, и Дениса, и…

Она отступила, рассмеялась сквозь слёзы, потом снова посмотрела на свою правую руку — будто проверяя, не приснилось ли ей. Голубой бриллиант полыхнул той самой небесной синевой, ради которой я гонялся за ним до Антверпена и торговался с Кранцем в Вене.

И в этот момент Лена замерла и внимательно посмотрела на меня.

— Подожди-ка, Саша…

— Что?

— Это же… Это же твоя работа, не так ли?

Я молча кивнул.

Лидия Павловна перевела взгляд с дочери на меня, потом обратно. Василий незаметно кивнул, как бы подтверждая её догадку.

— А откуда камень? — Лена сглотнула. — Такой… такой не купишь на Невском, Саша. Бриллианты подобных ярких цветов — большая редкость, и в Петербурге таких тоже нет, я точно знаю. Значит, ты…

Денис, до того молча стоявший рядом, осторожно вступил.

— Привёз его из Антверпена. Точнее, из Вены, — сказал он негромко. — Саша нашёл там этот голубой бриллиант.

Лена смотрела на меня молча. Из глаз у неё снова потекли слёзы — теперь тихие, не от потрясения, а от того тонкого чувства, какое бывает у человека, когда он вдруг понимает, что его любят гораздо сильнее, чем он догадывался.

— А кольцо? — выдохнула она. — Когда ты успел его сделать?

— Ночами работал. Все эти недели.

Лена ничего не сказала. Просто прижала руку с кольцом к губам и закрыла глаза.

Денис подошёл к ней и осторожно обнял за плечи. Она прислонилась к нему лбом и стояла так несколько секунд. Никто из нас не нарушал паузы.

Но отец всё же сделал шаг вперёд.

— Лена, — сказал он. — Раз уж сегодня день правды, есть ещё кое-что.

Он подошёл к высокому окну, открытому в сад, отвёл в сторону белую льняную занавеску и обвёл рукой ту самую картину — длинную аллею, старую иву, пруд, тёмный лес за полем.

— Левашово, — торжественно произнёс Василий, — отныне твоё.

Лена медленно повернула к нему голову.

— В смысле?

— Это наше с Сашей решение, — продолжил отец. — Дача — твоё приданое, чтобы у вас с Денисом был свой дом и место, где будут расти ваши дети. Мы с Сашей уже оформили документы.

Лена медленно опустилась на стул, потому что ноги, кажется, окончательно перестали её слушаться. Кольцо сверкнуло на пальце — она держала левую руку у груди, видимо неосознанно, словно боясь потерять.

— Папа… — Голос её сорвался. — Папа, как же… Папа, нет. Это же фамильное. Это же…

— Это — твоё, — повторил Василий. И, как умеет только он, опустился перед ней на корточки, взял её руки в свои. — Так и никак иначе. Мы с Сашей всё обдумали. Это наше с ним общее решение.

Лена повернулась ко мне.

— А ты как же?

— А я живу на Большой Морской, — сказал я. — В пяти минутах от мастерской. Дача мне, в общем-то, и не нужна. А вот вам с Денисом — самое то. Особенно когда появятся дети.

Она отчаянно замотала головой.

— Нет! Я не заслужила…

— Ещё как заслужила, — сказал Василий очень тихо. — За все эти годы, что тащила на себе наше дело. За всё, что ты сделала для Дома и для нас. Не спорь, дочка.

Она медленно опустила руки и молча кивнула, потому что слов у неё больше не осталось.

И в этот самый момент в гостиной появилась Марья Ивановна.

Появилась, надо признать, эффектно. На вытянутых руках она торжественно несла серебряный поднос. А на подносе стояли пять бокалов и бутылка игристого, перевязанная атласной лентой.

— Господа! — Марья Ивановна храбро вошла, но голос у неё дрожал. — Позвольте поздравить! Леночка моя, золотая моя…

Она поставила поднос на стол и тут же, забыв про игристое, кинулась обнимать Лену. Прижала её к себе как маленькую — так, как, видимо, когда-то прижимала, когда той было пять и она прибегала с разбитой коленкой.

— Ну Леночка, ну родная моя, ох, столько приятных хлопот теперь будет…

— Марья Ивановна, — Лена засмеялась сквозь слёзы, — вы меня задушите!

— И задушу! От счастья!

Василий тем временем открыл бутылку — пробка на этот раз хлопнула негромко. Игристое лёгкой пенкой потекло по краям первого бокала.

Шестой бокал, обнаружившийся на нижней полке буфета, оказался кстати.

— Марья Ивановна, разделите с нами момент, — сказал Василий, подавая домоправительнице наполненный фужер.

Мы встали полукругом у стола.

— За Лену и Дениса, — сказал отец просто. — За новую семью!

— За новую семью, — повторили мы хором.

Лена пила игристое, не отрывая взгляда от Дениса. Денис — от Лены. Лидия Павловна — от обоих. Марья Ивановна одной рукой держала бокал, другой украдкой вытирала краем фартука проступившие слёзы.

Лена посмотрела на меня поверх своего бокала. И в её глазах было нечто, чего я не видел уже давно.

Покой.

Не радость — радость у моей сестры всегда была шумной, бурной. Не возбуждение от помолвки. Просто внутренний покой человека, который наконец-то перестал тащить на себе всё и понял, что теперь будет, кому подставить плечо.

На безымянном пальце моей сестры мерцал голубым огоньком бриллиант.

Я снова поднял свой бокал, отпил, поставил. И улыбнулся сестре.

У нас всё получилось.

Первое же утро после официального объявления о помолвке выдалось шумным.

К завтраку в малую гостиную я спустился без четверти восемь, и уже с лестницы услышал, как лакей в холле препирается с очередным курьером. Курьер был не первый — за время моего короткого утреннего туалета их пришло, по моим прикидкам, уже трое.

— Александр Васильевич, — пожаловался лакей, заметив меня. — Я уже не успеваю карточки сортировать! Извольте сами посмотреть, может, что важное…

На круглом столике в холле красовалась корзина цветов и плоская стопка визитных карточек. Я прикинул на глаз — карточек было штук сорок. Букетов, впрочем, тоже было несколько. Розы, лилии, орхидеи в горшках, отдельно стояла какая-то непонятная композиция из белых пионов с золотой лентой — кажется, от Голицыных, судя по гербу на приложенной карточке.

— Все цветы — в воду, — вздохнул я. — Карточки — на поднос. К вечеру разберём.

— Слушаюсь.

Я вошёл в гостиную, где уже собрались все домашние.

Отец сидел во главе стола с чашкой кофе и читал свежий номер «Петербургских ведомостей». Лидия Павловна намазывала на всех бутерброды. Лена устроилась на своём обычном месте у окна — и впервые на моей памяти не знала, куда деть руки. Правую, с кольцом, она то клала на колени, то поднимала к скатерти, то прятала за чашкой. Пока не могла привыкнуть к приятной тяжести.

— Доброе утро, — сказал я, садясь напротив сестры.

— Доброе, — отозвалась Лена сдавленно. — Саша, у меня к тебе серьёзный вопрос.

— Какой?

— Это нормально, что я сегодня боюсь спуститься даже в магазин за хлебом? Мне кажется, я выйду на улицу — и все на меня будут смотреть.

— Все и так будут смотреть, — подтвердил я честно. — Потому что ты у нас красавица, каких поискать.

— Спасибо за поддержку, негодяй.

Василий, не отрываясь от чтения, лишь хмыкнул.

— А что в газетах? — поинтересовался я.

— Сейчас. — Отец нашёл нужную страницу. — Светская хроника, послушайте.

Он расправил лист и начал читать вслух:

— «Граф Андрей Петрович Ушаков имеет честь объявить о помолвке своего младшего сына, директора Департамента магических артефактов, статского советника Дениса Андреевича Ушакова, с дочерью Грандмастера девятого ранга, кавалера ордена Святой Анны первой степени Василия Фридриховича Фаберже — Еленой Васильевной Фаберже. Помолвка молодых состоялась в кругу семьи. Граф Ушаков и его супруга благословили молодых и испрашивают благословения Всевышнего на сей союз».

Отец опустил газету.

— Коротко, — заметил он.

— Безупречно, — поправил я. — Папа, ты прочитал не текст, ты прочитал заявление. Уж кто-кто, а отец Дениса точно знает, каким оно должно быть. И каждое слово там на своём месте. Дай-ка «Столичные ведомости», — попросил я.