Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

И сына, чувств к которому я ещё не знал. Им неоткуда было взяться, мы с ним даже не встречались, — но знал другое: когда он родится, когда я впервые возьму его на руки, эти чувства придут все разом, и…

Шаповалов обошел угол стола и положил руку мне на плечо.

— Мы можем всё отменить, если ты не уверен, — сказал он тихо, для меня одного.

Глава 10

Слово «не уверен» я примерил к себе и отбросил. Права на него у меня не было: эту операцию, кроме меня, не проведёт никто. Если не я, они умрут оба. Значит, я.

Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох и выдохнул, медленно, на счёт, как Артём учит своих пациентов.

Когда я открыл глаза, лишнего в голове не осталось: стол, поле, линия первого разреза. Рука лежала на скальпеле неподвижно. Куда ушла дрожь, я не заметил, и искать не стал.

— Нет, — сказал я. — Работаем.

Доступ до матки занял одиннадцать минут.

Кожа, подкожная клетчатка, апоневроз, брюшина, послойно, с коагуляцией по ходу, без спешки и без потерянных секунд. Семён работал зеркально, крючки и осушение, мы с ним прошли этот путь столько раз, что слова требовались через одно действие.

— Кровопотеря тридцать миллилитров, — сказала Зиновьева от своего угла.

Счёт она открыла с первого разреза, как обещала. Пока эти цифры никого не трогали, тридцать миллилитров на лапаротомии, это сухо.

Мы развели края раны ретрактором. Большая плотная матка с рисунком поверхностных сосудов заняла операционное поле целиком, и под её стенкой, в нескольких сантиметрах от моих перчаток, лежал мой пациент. Ближе, чем когда-либо, и всё ещё за тремя слоями.

— Датчик, — сказал я.

Стерильный ультразвуковой датчик лёг в руку. Перед разрезом матки полагается картировать плаценту, разрез по плаценте, это массивное кровотечение в первую же минуту, гибель ребёнка и угроза матери, поэтому линию входа рисуют только по живой картинке. Я повёл датчиком по передней стенке, Семён развернул монитор ко мне.

И на первом же продольном сечении я увидел то, чего на вчерашних снимках не было.

Плацента лежала прямо под датчиком. Широким сплошным плащом, во всю переднюю поверхность, от дна до нижнего сегмента, и наш расчерченный, отрепетированный вход проходил ровно по её середине.

— Стоп, — сказал я. — Все смотрим на монитор.

Я провёл датчиком ещё раз, медленно, от края до края, и картина подтвердилась по всей ширине. Никто за столом не издал звука, но я почувствовал, как что-то изменилось.

— Плацента не сдвинулась, сдвинуться она не может. Развернулась матка. На снимках мы смотрели её в животе, в её естественном положении, плацентарный край проецировался сбоку, зона входа была свободна. Сейчас матка выведена в рану, легла с разворотом, и плащ плаценты оказался по всей передней поверхности. Плановый вход закрыт. Наглухо.

Секунды пошли, и я их не тратил. Геометрия доступа перестраивалась в голове, матку не повернуть обратно без риска отслойки, значит, вход переносится туда, где плаценты нет. Я повёл датчик ниже и вбок, по левой задне-боковой поверхности, ближе к нижнему сегменту. Чисто. Стенка свободна на протяжении семи сантиметров.

— Новый маршрут, — сказал я, — вход по левой задне-боковой стенке, ближе к нижнему сегменту, вот отсюда досюда, — датчик прошёл по границам. — Плаценты там нет, подтверждаю ультразвуком по всей длине. Цена вопроса, угол. Работать придётся снизу и сбоку, в развёрнутой позиции, обе руки в неудобном захвате, и так все оставшиеся часы. Для ребёнка разницы нет. Разница только для моих рук.

Я замолчал и посмотрел на Шаповалова.

Право утверждать маршруты сегодня принадлежало ему, и мы оба помнили, чьи подписи стоят под этим правом. Игорь Степанович наклонился к монитору, прошёл взглядом по границам, которые я показал, по матке, по моим рукам, прикидывая тот самый угол. Думал он секунд десять,в это время в операционной никто не дышал.

— Руки твои выдержат? — спросил он.

— Выдержат.

— Новый вход утверждаю, — сказал ведущий хирург. — Разметку на стенку. Работаем.

Уточнять и обсуждать тут было нечего, правило подчинения работало в обе стороны, он взвесил и решил, я принял. Стерильный маркер лёг мне в пальцы, и на маточной стенке, снизу и сбоку от нашей несбывшейся прямой дороги, легла новая линия входа, искривлённая и неудобная.

Под новый угол пришлось перестроить и меня самого. Сестра подкатила подставку, я встал на неё полубоком, развернув корпус влево и вниз, примерился к линии обеими руками. Кисти ложились на пределе разгиба, локти висели без опоры. В этой позе мне предстояло провести все оставшиеся часы, и первая плата за новый маршрут легла на мои запястья авансом, ещё до разреза.

— Кровопотеря пятьдесят миллилитров, — сказала Зиновьева.

Дальше была партия Артёма, он вступил в неё, не дожидаясь приглашения.

— Токолиз вывожу на разрез, — голос из-за ширмы шёл размеренно, с той дикцией, с которой Артём проговаривал для стола всё, что стол обязан понимать. — Объясняю, что делаю, слушают все. Матка, мышца, на разрез она ответит сокращением, а сокращение при вскрытой стенке сомнёт ребёнка и оторвёт плаценту. Её нужно полностью обездвижить, до атонии. Титрую магнезию и нифедипин. Недоглушу, она сожмётся и раздавит его. Переглушу, после операции она не сократится, и мы потеряем мать от кровотечения. Иду по миллиграмму.

Цифры на его мониторе менялись медленно. Артём вёл титрование, глядя на датчик маточного тонуса, и вслух отсчитывал ступени, дозу за дозой. Тонус полз вниз. Давление Ники держалось в коридоре, среднее не проседало, почечный контур на фильтрации шёл ровно.

Очередную ступень Артём не договорил.

— Среднее пошло вниз, — голос Артёма сменил темп, из размеренного в короткий, — восемьдесят два. Семьдесят девять. Токолиз расслабил сосуды, ловлю.

Это была его первая критическая точка, названная ещё на репетиции, и репетиция сейчас показывала, зачем она была нужна. Рука Артёма прошла по перфузору, заранее заряженный вазопрессор пошёл в вену титрованной струёй, вторая линия открылась на объём. Каждый за столом смотрел в свою зону, потому что смотреть Артёму через плечо, это худшая помощь из существующих.

— Семьдесят восемь… восемьдесят один. Восемьдесят пять, — вёл он. — Поймал. Среднее восемьдесят восемь и растёт. Плод?

— Ритм сто тридцать шесть, провала не было, — отозвался Тарасов.

— Двадцать три секунды, — сказала из своего угла Зиновьева, единственная, кто засёк по таймеру.

— На репетиции было двадцать пять, — Артём выровнял дыхание,— прогресс. Давление в коридоре, держится своими силами плюс поддержка. Тонус ноль по датчику, атония достигнута. Режьте.

Я взял скальпель и вошёл в маточную стенку по новой линии.

Миометрий на этом сроке полнокровен, как ни одна другая мышца тела, стенка закровила сразу, из всех слоёв, по всей длине разреза. Это было ожидаемо, и на это у нас с Семёном была заготовлена самая нудная часть операции: гемостатический шов. Край окна берётся обвивным швом по всей окружности, стежок за стежком, каждый пережимает сосуды в толще стенки. Торопиться здесь нельзя, кровь, уходящая из краёв, будет уходить все следующие часы, если не остановить её сейчас.

Мы шили вдвоём, навстречу друг другу. Семён шёл по своей половине окружности ровно, красиво, узел к узлу, он выучился вязать так, что мне оставалось только принимать работу. Игла, нить, затянуть, срезать. Игла, нить, затянуть.

— Кровопотеря сто десять, — сказала Зиновьева, — темп умеренный.

С этой минуты и до конца она будет называть миллилитры через каждые несколько минут, и каждый за столом будет слышать в этих цифрах то, что положено по должности: Артём — объём, который нужно замещать, Тарасов резерв, я — время.

— Кровопотеря сто сорок. Темп снижается.

Последний стежок лёг на десятой минуте. Кровотечение из краёв встало, окно очистилось, отсос Семёна забрал из него остатки.

В глубине окна, натянутые и целые, мерцали оболочки плодного пузыря. Полупрозрачные, с сеткой тончайших сосудов, они подрагивали в такт чему-то своему, и за ними, в толще вод, угадывалось движение. Живой, тёплый, в двух миллиметрах плёнки от моих рук.