Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

И здесь я позволил себе мгновение.

Я посмотрел на сына. Не как хирург на операционное поле, просто посмотрел. Маленькое красное тельце, кулачок у подбородка, тот самый, с экрана тёти Зины. Пух на затылке. Он был здесь, настоящий, тёплый, мой, и он жил.

Мгновение кончилась. Забрало упало на место, и отец за этим забралом замолчал до конца операции.

— Доклады по кругу, — сказал я.

— Мать стабильна, оба контура в коридорах, — сказал Артём.

— Ритм плода сто сорок, сатурация шестьдесят восемь, стабилен, — сказал Тарасов.

— Уровень и температура в норме, — сказал Семён.

— Кровопотеря двести десять, темп низкий, — сказала Зиновьева.

— Русло держу, — сказала Лена.

— Продолжаем, — сказал Шаповалов.

Перед разрезом я сделал то, что делал перед каждым, рефлекторно, почти не надеясь, поднял Сонар.

И мир вспыхнул.

Блок, четыре недели не пускавший ко мне моего сына, кончился. Оборвался он ровно на границе закрытого материнского тела, всё, что осталось в матке, по-прежнему лежало за глухой стеной, а выведенная в поле грудная клетка открылась Сонару, вся, до последней структуры.

Я видел тонкие, хрящевые рёбра, сложенные лёгкие, спящие до своего часа, и сосуды, каждый размером с волос, с током крови внутри, и сердце, частое, живое, все четыре камеры.

Впервые за весь этот месяц я видел своего пациента.

— Вижу его, — сказала Лена от изголовья. — Дар достаёт. Русло взяла, держу по-настоящему.

На подоконнике Фырк поднялся со своего поста на все четыре лапы. Канал между нами натянулся и зазвенел от притока, бурундук вливал в него всё, что имел.

— Наконец-то, — прошептал он, — вижу, двуногий. Работай, я держу канал в полную.

Я сфокусировал Сонар на том, ради чего мы пришли.

Ультразвук показывал серую, однородную массу. Сонар показывал суть, и суть была вот какой, образование лежало не рядом с сердцем, оно было плотно спаяно с перикардом, с сердечной сумкой, по всей своей нижней поверхности, единым сращением, без зазора. И второе, главное, оно не было мёртвым.

Оно пульсировало. Не в такт сердцу, в своём собственном, медленном ритме, и при каждом ударе маленького сердца по нему проходила волна. Волна шла снаружи внутрь, к его центру. Я не стал искать этому слов и объяснений, на столе они не нужны, я зафиксировал факт, образование живое, ритмичное, и направление процесса, внутрь него.

— Маршрут, — сказал я вслух, — сонаром вижу три сосуда, которых нет на ультразвуке, все три пересекают плановую линию. Обхожу их так, вход по грудине, ниже на четыре миллиметра от разметки, дальше дугой влево, к перикарду выхожу вот здесь, — я показал точку на коже размером с булавочную головку, — по Сонару путь чистый.

Шаповалов посмотрел на монитор ультразвука, где не было трёх сосудов, дуги, точки, потом на меня. Тридцать лет он верил только тому, что видел сам, и год назад научился верить ещё одному прибору, которого никто не видел.

— Режь по Сонару, — сказал ведущий хирург.

Микроскальпель, легкий, почти невесомый лёг мне в пальцы.

Я коснулся крошечной грудины.

Грудина на этом сроке ещё мягкий, податливый хрящ и микроскальпель прошёл её по средней линии без усилия, миллиметр за миллиметром, строго по коридору Сонара.

Усилие требовалось моим запястьям, лезвие шло само. Кисти работали на пределе разгиба. Между приёмами я разжимал пальцы, давая сухожилиям отдых.

Семён вёл осушение тонким микроотсосом. Крови почти не было, Сонар обводил меня вокруг каждого сосуда за долю миллиметра до касания, и я в который раз подумал, насколько это нечестно по отношению ко мне прежнему, только теперь эта нечестность работала на моего сына, и я забирал её всю, без остатка.

Края грудины разошлись под микроретрактором на восемь миллиметров. Больше было нельзя, да и не требовалось. Ретрактор принял Шаповалов, перехватил и держал сам, неподвижно, освобождая мне обе руки, его пальцы, которыми он тридцать лет ворочал взрослые рёберные ранорасширители, лежали на игрушечном инструменте невесомо.

— Держу, — сказал он. — Работай, не оглядывайся.

В глубине, в узкой щели доступа, работало сердце.

Оно было размером с грецкий орех и билось сто сорок раз в минуту, каждое моё движение теперь проходило в миллиметрах от него. Инструменты для этой фазы лежали на отдельном лотке, микрохирургические, глазные, других подходящих человечество пока не придумало.

Сердце нам отвечало.

— Экстрасистола, — сказал Тарасов на первом же моём касании перикарда, — одиночная. Ритм вернулся.

— Принял, — сказал я, — продолжаю.

Пинцет коснулся сумки второй раз, размечая линию.

— Экстрасистола. Одиночная. Вернулся.

Так пошла вся эта фаза, каждое прикосновение инструмента возле сердца отзывалось сбоем ритма, Тарасов называл каждый сбой вслух, без паники.

— Парная, — сказал Тарасов, голос его не изменился, только стал на полтона ниже, — ритм вернулся. Командир, он начинает уставать от нас.

— Лена.

— Держу, — выдохнула она.

Я не видел её лица, она стояла за ширмой, у изголовья, но я слышал её редкое дыхание, на счёт, и видел Сонаром её работу, сосудистое русло моего сына, всё, до самых тонких ветвей, лежало в невидимом бережном захвате, при каждом сбое ритма этот захват не давал давлению провалиться.

Она держала кровоток семисотграммового тела на кончиках своего дара, и предел этой работы был где-то рядом, я запретил себе думать, насколько. Сестра за ширмой молча промокала ей лоб, не смея тронуть рук, это движение я уже видел однажды и запомнил.

— Кровопотеря двести шестьдесят, — сказала Зиновьева,— темп низкий. Время двенадцать ноль четыре, третий час операции.

Перикард открылся под пинцетом тонкой, перламутровой плёнкой. Линию рассечения я вёл по маршруту Сонара, в обход сосудов сумки, микроножницами, по полмиллиметра за приём, сумка отвечала на каждый через своего хозяина.

— Экстрасистола. Одиночная. Вернулся, — вёл со своей стойки Тарасов. — Экстрасистола. Парная, — тут он выдержал долю секунды. — Вернулся. Держит.

— Ритм у меня под контролем, — тихо сказала Лена. — Дорежь.

Последние полмиллиметра я прошёл в промежутке между двумя ударами маленького сердца. Надсёк. Развёл. Края перикарда разошлись, и из-под них пошёл светлый, прозрачный выпот, его было немного, микроотсос Семёна забрал его весь.

Окно в сердечной сумке открылось на шесть миллиметров.

В этом окне, на поверхности маленького работающего сердца, лежало то, за чем мы шли.

Ультразвук показывал его серой тенью, Сонар, плотным сгустком с волной, идущей внутрь. Теперь я видел его глазами, в свете операционных ламп, с расстояния в ладонь, глаза сказали мне то, чего не сказал ни один прибор.

На поверхности сердца моего сына лежало плотное, спрессованное, гладкое тело с тусклым каменным отблеском. Ни одна ткань человеческого организма не выглядит так, живая ткань дышит и поддаётся. Это лежало, вросшее в перикард всей нижней гранью, лампы отражались от его поверхности сухо, как от полированного минерала.

Я уже видел её один раз в жизни, в бункере под мёртвым городом, на дне трепанационного окна.

Ствол мозга моей матери. Кристалл, который рос в ней и который мы уничтожили на том столе, отвоевав ей два месяца. Всё, что у неё оставалось после этой штуки, уложилось в два месяца.

Я замер над раной.

В операционной встала мёртвая тишина.

Глава 11

— Кровопотеря двести шестьдесят пять, — сказала Зиновьева, — темп низкий. Двенадцать ноль шесть.

Тишина над раной стояла ещё мгновение, а потом её разрубил Шаповалов, рабочей интонацией ведущего:

— Чем бы это ни было, оно лежит у сердца, растёт, и его надо убирать. Илья, доложи. Что видишь и что предлагаешь.

Сказать всё как есть я не мог. Не потому, что бригада бы не поверила. Причина была проще и тяжелее, полная правда начиналась со слов «я видел такое в голове своей матери», и она не добавляла столу ни одного рабочего факта, зато добавляла оперирующему хирургу то, что ему сейчас было противопоказано.