Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

Грань помутнела.

Крохотный участок, с булавочную головку, потерял каменный отблеск, пошёл матовым и отдал. Одна крупица света снялась с края, повисла над поверхностью сердца и втянулась в сосуд, который я вёл для неё Сонаром.

— Доля пошла, — сказал я. — Лена.

— Вижу её. Взяла. Веду.

Свет прошёл по правой подключичной, разделился на рукава и без толчка растворился в кровотоке. На мониторах ничего не дрогнуло.

— Ритм устоял, — доложил Тарасов, — сатурация плода устояла. Размер… — пауза, пока курсор шёл по экрану, — двадцать три и восемь. Уменьшение фиксирую.

Все молчали. Метод работал. Гольдман за стеклом повернулся к Кобрук и что-то коротко сказал, одними губами, та кивнула, не отрывая глаз от поля.

Вторая доля пошла легче первой, я нашёл угол струи, третья легче второй. Край кристалла отдавал крупицу за крупицей, матовое пятно на грани росло, Лена вела каждую порцию света по маленькому руслу с точностью, за которую в любом другом месте мира дают государственные премии, а здесь полагался только следующий такт.

Две десятых миллиметра. Столу эта цифра сказала всё, что нужно, метод работает. Мне она сказала больше. Такт, доля, доклад, такт, эту структуру я уже знал наизусть, я стоял внутри неё в другом городе, у другого тела. Тогда мы выводили силу из умирающей, по доле за такт, и каждая доля приближала конец. Теперь мы вливали силу в живущего, по доле за такт, и каждая приближала жизнь. Механика была той же. Знак сменился на противоположный, и ради одной этой перемены знака стоило прожить весь этот год.

— Темп вижу, — сказал Шаповалов, — утверждаю. Работаем до конца.

К четвёртому часу операция перестала быть событием и стала трудом.

— Двадцать один ровно, — вёл Тарасов, — двадцать и четыре, девятнадцать и пять.

Доля, проводка, доклад. Кристалл отдавал край неохотно, каждую крупицу приходилось выжигать из грани прицельной струёй, тяга не слабела ни на такт, камень пил всё, что шло через канал, и требовал ещё.

— Кровопотеря триста десять, темп низкий, — говорила Зиновьева, — тринадцать двадцать, четвёртый час операции.

— Температура раствора тридцать семь и два, уровень стабилен, — говорил Семён. Он не менял позы у своей стойки уже час, подача в его руках шла с точностью автомата.

У Лены дрожали плечи. Она держала русло плода четвёртый час и проводила доли, дрожь начиналась от лопаток и уходила в поднятые руки, а лицо оставалось спокойным, сосредоточенным на чём-то, чего я не видел. Сестра за ширмой молча промокала ей лоб.

— Хирург, сатурация девяносто четыре, пульс сто двенадцать, — называл Артём между долями. — До порогов запас есть. Продолжаем.

Слышать собственные показатели, стоя у стола, оказалось особым опытом, меня вели, как пациента, вслух, и хирург во мне хотел от этих цифр отмахнуться, а лекарь в том же черепе понимал, что запас тает. Холод от правой кисти поднялся выше локтя и держался там ровной полосой.

Шаповалов работал молча. Он держал микроретрактор, следил за полем, мониторами, за мной, и раз в несколько тактов коротко ронял «темп держим» или «поле чистое», эти два слова весили больше любой длинной поддержки, потому что произносил их человек с правом сказать «стоп».

— Кровопотеря триста сорок, — вела Зиновьева, — тринадцать сорок пять. Темп низкий.

— Илья, сатурация девяносто три, пульс сто восемнадцать, — сказал Артём, — запас есть, но он тает. Командир, темп долей не наращивать, экономим тебя.

— Принял. Темп держу.

На пятнадцати миллиметрах тяга изменилась.

Она стала гуще. Каждая крупица теперь шла из грани с усилием, которого не было на первых миллиметрах, я зафиксировал это вслух, как фиксировал всё:

— Констатирую, — сказал я, — ядро спрессовано сильнее края. Плотность растёт к центру. Последние миллиметры будут дороже первых.

— Подтверждаю, — процедил Фырк сквозь зубы. Голос его сел, стрёкот из него ушёл. — Эта дрянь к середине как гранит. Жуй, двуногий, я подкладываю.

О том, о чём молчали мы оба, не было сказано ни слова. У Фырка шла седьмая ночь его собственного счёта, и вызов к Вратам мог прозвучать в его привязи в любую секунду, посреди любой доли, и никакие пороги Артёма на этот вызов не распространялись. Канал между нами гудел ровно, в этом гуле мы оба делали вид, что времени у нас столько, сколько нужно.

— Двенадцать миллиметров, — сказал Тарасов, — половина пройдена, командир.

— Четырнадцать тридцать, — отозвалась Зиновьева, — шестой час операции.

— Полдистанции за час двадцать, — Шаповалов прикинул вслух, — вторая половина плотнее. Закладываю два часа и держу это в голове. Работаем.

Обвал пришёл не с той стороны, куда все смотрели.

— Давление матери падает, — голос Артёма изменился на первом же слове, — среднее семьдесят четыре… семьдесят. Вазопрессор на максимуме титрования, ответа нет. Сосуды на токолизе, они не отвечают!

— Кровопотеря! — Зиновьева впервые за операцию повысила голос, — пятьсот сорок, скачком! Шестьсот! Кровит зона разреза матки, темп высокий!

Я стоял с пальцами на кристалле и видел обвал Сонаром, насквозь. Край гистеротомии, простоявший четыре часа сухим, закровил сразу в трёх местах, гемостатический шов держал, но миометрий, разжатый токолизом до атонии, перестал зажимать собственные сосуды, кровь пошла из толщи стенки, минуя все наши стежки.

— Второй контур! — скомандовал Артём.

Дверь блока открылась, Гольдман вошёл без единого лишнего движения, уже в перчатках и зная расстановку. Дистанцию от дверей до второй стойки он прошёл за время, за которое я не успел бы назвать его отчество, занял место, его руки легли на магистрали, как ложатся на клавиши у того, кто полвека играет по этим нотам. На матери стало двое, Артём на наркозе, Гольдман на общем контуре, два поколения одной школы над одним давлением.

— Принял контур, — сказал Гольдман, — докладывайте мне цифры, юноша, и не сбавляйте темпа.

— Кровь пошла, вторая и третья доза в подогревателе, — Зиновьева уже подавала, — шестьсот восемьдесят!

— Плазма параллельно, объём на двух линиях, — Гольдман работал и докладывал одновременно, без единого лишнего слова, — среднее шестьдесят восемь… шестьдесят шесть. Не отвечает, голубчики. Не отвечает.

Цифры падали у меня на глазах. Я вёл долю и слышал, как за ширмой двое лучших анестезиологов Империи проигрывают, деление за делением, кристалл под пальцами пил и пил, ему не было дела до давления в чужих сосудах.

— Стоп.

Шаповалов стоял, глядя на материнские мониторы, и произносил право, записанное вчера собственной рукой, и его собственной формулировкой:

— Стоп, Илья. Готовимся к родоразрешению.

Родоразрешение на этом столе означало простую вещь.

Извлечение.

Семьсот граммов, незрелые лёгкие, недорастворённый камень у сердца. Спасение Ники ценой сына.

Моя рука с кристалла не ушла.

Мгновение в операционной не было ни одного звука, кроме мониторов. Пальцы лежали на тёплой спрессованной грани, под ней билось сердце. За ширмой валилось давление той, кому я обещал говорить только правду, а в ушах стоял мой собственный голос из кабинета Кобрук. «Если скажет родоразрешать, я подчиняюсь и родоразрешаю, без оговорок, обсуждения и второго мнения.»

Ему в этот момент было виднее.

Я разжал пальцы и снял руку с кристалла.

— Подчиняюсь, — сказал я, — готовлюсь к извлечению.

Тяга оборвалась. Мне натянули перчатку, я развернулся к матке, к окну гистеротомии, за которым в тёплой воде лежал мой сын, которого я сейчас должен был достать в мир, не готовый его принять.

— Держу её, — голос Лены прошёл сквозь операционную негромко и остановил в ней всё. — Оба русла. Его веду, её взяла. Дайте ему минуту. Игорь Степанович, прошу!

Я обернулся. Лена стояла у изголовья с поднятыми руками, теперь эти руки держали два сосудистых русла разом, семьсот граммов и шестьдесят килограммов, дар, растянутый на две жизни, на то, на что он не был рассчитан ни природой, ни её собственным пределом. Из её левой ноздри шла кровь, по губе, подбородку, и она не могла её стереть, потому что руки были заняты.