Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

— Давление встало, — Гольдман смотрел на монитор, и в его голосе, впервые, было что-то кроме работы. — Среднее шестьдесят шесть, падение остановлено. Она действительно держит. Обоих. Минуту подтверждаю. Больше не дам и не соглашусь.

Шаповалов посмотрел на Лену. На кровь на её подбородке. На меня. На мониторы, где две кривые линии висели на женских руках.

Кобрук стояла за стеклом неподвижно, положив ладонь на раму, и не вмешивалась, потому что властью владел один человек в здании, и это была не она. Решение, которое он принимал это время, было самым тяжёлым из всех, что я видел на его лице, принял он его своей собственной формулировкой:

— Минута. Одна. Счёт веду я, вслух. На счёте шестьдесят, родоразрешение без обсуждения, чем бы ни кончился камень. Илья. Твоя минута пошла.

Перчатка слетела с моей правой руки быстрее, чем её надевали.

Пальцы легли на кристалл.

— Один, — сказал Шаповалов. — Пять.

Доли пошли без пауз. Прицельная струя в грань, крупица, проводка, следующая, я выжигал край кристалла в темпе, который час назад назвал бы самоубийственным, он таким и был, только самоубийство теперь шло по графику и под счёт.

— Десять.

— Одиннадцать миллиметров, — Тарасов, — десять и два.

— Доля пошла. Взяла. Веду, — сказала Лена, на выдохе, оба русла в руках, кровь с подбородка капала на ворот, сестра больше не успевала промокать.

— Среднее шестьдесят шесть, держится на ней, — Гольдман, — кровь идёт, третья доза.

— Пятнадцать.

— Девять и четыре, — Тарасов, — девять ровно.

— Доля. Взяла. Веду, — Лена уже не строила фраз, на фразы не оставалось дыхания.

— Двадцать.

Канал гудел на пределе. Фырк вливал в меня без тактов и пауз, сплошным потоком, я чувствовал, как мелеет то, из чего он льёт, трёхсотлетний запас, копленный у двенадцати поколений, уходил в камень на сердце семисотграммового мальчишки, бурундук отдавал его без счёта.

— Двадцать пять.

— Среднее шестьдесят семь, держит на себе, — Гольдман — Четвёртая доза пошла.

— Тридцать.

— Восемь миллиметров… семь и один.

— Тридцать пять.

Струя, крупица, проводка. От всей операционной осталось пять квадратных миллиметров под подушечками пальцев, на них шла самая простая работа на свете, взять и передать. Взять из камня, передать в кровь. Всё, чему я учился две жизни, свелось на этой минуте к движению грузчика.

— Хирург, сатурация девяносто два, пульс сто двадцать шесть, — Артём. — К порогам идёшь. Веди быстрее, командир, порог я не подвину.

— Сорок.

И на счёте сорок камень упёрся.

Ядро лежало под пальцами последним, спрессованное до звона, пять миллиметров плотности, собранной туго, как ничто в обоих мирах, оно не отдавало. Струя била в грань и уходила в тягу, крупицы не снимались. И канал за моей спиной впервые дрогнул.

— Дно, — прохрипел Фырк. — Двуногий, у меня дно. Больше нечем.

Гул канала пошёл вниз и истончился. Компенсация таяла. Следующую долю закрывать было нечем, я повёл её так, без закрытия, из собственного остатка, из того, что лежит ниже всякого дна и на что не рассчитан ни один порог Артёма.

— Сорок пять. — Голос Шаповалова не ускорялся и не замедлялся, в этом было единственное милосердие, которое ведущий мог себе позволить.

— Сатурация девяносто один! — Артём. — Командир!

— Пять миллиметров, — Тарасов. — Четыре и шесть.

— Пятьдесят.

Такт шёл за тактом. Холод стоял уже в плече и подбирался к ключице, пальцы на камне я чувствовал через раз, и в глазах по краям начало темнеть, ровной рамкой.

— Пятьдесят два.

И под пальцами хрустнуло.

Не звуком, сутью. Ядро, сжатое до звона, пошло трещинами изнутри, по всей своей структуре, помутнело от центра к граням.

— Пятьдесят четыре, — сказал Шаповалов.

Кристалл…

…распался.

Он не взорвался и не рассыпался крошкой. Он растворился, одним длинным выдохом, и всё, что было в нём спрессовано, ушло светом в кровоток моего сына, широкой волной, которую Лена приняла на руки и повела, дробя на рукава, по кругу, дозированно, на пределе всего, что в ней оставалось.

Сонаром я видел то, чего не видел никогда и больше не увижу, свет расходился по сосудам размером с волос, заполняя их до самых тонких ветвей, и маленькое сердце, четыре камеры, сто сорок ударов, взяло этот свет в себя и выправилось, будто с него сняли груз, который лежал на нём всю его короткую жизнь.

— Ритм сто сорок два, чистый, без единой экстрасистолы, — голос Тарасова сел. — Сатурация растёт, семьдесят два… семьдесят четыре. Образование… — курсор прошёл по экрану дважды, — образование не визуализируется. Ноль миллиметров. Ноль, командир.

— Счёт остановлен на пятидесяти шести, — сказал Шаповалов, — родоразрешение отменяю.

— Мать стабилизируется, — доложил Гольдман от своей стойки, — среднее семьдесят четыре, растёт своими силами. Отвечает на терапию. Кровотечение из зоны разреза встало, темп низкий. Подтверждаю, стабилизируется.

Лена медленно сняла с материнского русла свой захват, по сосуду за раз, передавая Нику обратно препаратам, не упала она только потому, что держала ещё второе русло, маленькое, и не собиралась его никому отдавать.

Я стоял с рукой на поверхности крошечного работающего сердца, под моими пальцами больше ничего не было, кроме перикарда и жизни.

Закрывались в обратном порядке, он занял почти час.

Перикард я ушил редкими микрошвами, оставив окно для оттока, грудину свёл и закрепил, кожу над ней закрыл непрерывным швом тоньше волоса.

Сын уходил из операционного поля так же, как приходил, на четырёх руках, я опустил его обратно в матку, в тёплую воду, которую Семён держал для него шестой час, последним ушло под уровень его спокойное, спящее лицо, с грудью, которая поднималась и опадала в такт чужому, материнскому дыханию.

Перед последним рядом маточного шва Семён закрыл подачу и доложил финальный счёт своей тихой партии, шесть часов десять минут непрерывной инфузии, температура тридцать семь и два от первой минуты до последней, ни одного отклонения.

Из всех сегодняшних цифр эта была, пожалуй, самой скромной и одной из самых дорогих, всё это время мой сын прожил в тепле, которое человек держал руками.

Матку мы шили вдвоём с Шаповаловым, двухрядным герметичным швом, Артём снимал токолиз ступенями, вслух, в обратном порядке утреннего:

— Ступень три… тонус пошёл. Ступень две. Тонус нарастает штатно.

Матка сокращалась. Мышца, которую утром, до атонии глушили, просыпалась и сжимала собственные сосуды сама, кровотечение, которое чуть не стоило нам всего, умирало под этим сжатием естественной смертью.

— Итоговая кровопотеря: восемьсот девяносто миллилитров, — Зиновьева закрыла планшет, — возмещено полностью, кровью и плазмой. Банк израсходован наполовину. Шестнадцать сорок, восьмой час операции.

Брюшную стенку закрывали послойно, кожный шов я положил сам. Мог отдать Семёну, он положил бы не хуже, но у меня был уговор с бурундуком, я дошиваю до последнего шва, а дальше он разбирается сам, последний шов этой операции принадлежал мне по договору на ночной кухне.

Узел лёг. Нить срезана.

— Операция закончена, — произнёс Шаповалов, — время?

— Шестнадцать пятьдесят две, — сказала Кобрук по громкой, — зафиксировано. Семь часов сорок минут.

— Дальнейшее веду я, — Артём уже писал назначения, — Оба остаются на моих контурах. Мать, в реанимацию, седацию снимаю ступенями к вечеру, экстубация по схеме, той самой, репетированной, но не раньше, чем её кровь и почки скажут мне «да». Плод… — он посмотрел на монитор и поправил себя, впервые за восемь часов, — пациент остаётся при матери, где ему и положено быть ближайшие пятнадцать недель. Тарасов, вахта твоя.

— Вахта принята, — сказал Тарасов.

Нику увозили из блока на каталке, укрытую до подбородка, только теперь следом шли два ровных ритма на переносном мониторе, я прошёл рядом до самых дверей, держа руку на раме, замыкая тот же путь в обратную сторону.