Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

Стол получает то, что нужно для работы. Остальное, моё.

— Докладываю, — сказал я, — образование мне знакомо. Я видел такое один раз, у другого пациента, и убирал его. Убрал успешно. Иссекать нельзя, оно вросло в перикард всей нижней гранью, единым сращением, отделение скальпелем разорвёт сумку. Убирается оно растворением через прямой контакт. Метод отработан, прошу утвердить.

— Уточни для протокола, — Шаповалов смотрел на меня, взгляд у него был тот же, что при утверждении нового входа, взвешивающий. — Растворение, это что? Химия? Дар?

— Дар. Прямой контакт, подача Искры в структуру образования до полного распада. Продукты распада уходят в кровоток и штатно выводятся, в прошлом случае анализы после были чистыми. Скальпель в этой фазе не участвует.

— Время фазы?

— В прошлом случае, минуты. Здесь закладываю больше, масса и пациент другой.

Шаповалов перевёл взгляд с меня на монитор, где серая тень лежала вплотную к работающему сердцу, потом на Кобрук за стеклом, та не шевельнулась. — Метода нет ни в одном учебнике, — сказал ведущий хирург, — но и пациента такого нет ни в одном. Растворение утверждаю. Работай.

Я выпрямил спину, разгружая запястья, потянул за манжету правой перчатки.

— Контакт нужен голой кожей, — сказал я сестре, — перчатку снимаю. Кисть обработать по полной, до локтя.

Сестра сняла с меня перчатку и дважды обработала кисть антисептиком, от кончиков пальцев до локтя. Больше по части стерильности для этого метода сделать было нечего. Рука осталась в операционном поле голой, я поймал взгляд Семёна, за год работы со мной он привык ко многому, но такого над вскрытой грудной клеткой не видел ещё никто.

— Готов, — сказал я.

Я положил голые пальцы на поверхность кристалла.

На ощупь он был тёплым, от этого касание было страшнее, чем если бы пальцы легли на лёд. Гладкая, плотная, спрессованная поверхность. Та самая. Подушечки пальцев узнали её раньше памяти.

Дальше я сделал следующее: собрал Искру в правую кисть и повёл её в образование, ровным потоком, запуская распад. Механику этой работы моя рука помнила сама, без участия головы, поток идёт в структуру, та принимает его, разбухает изнутри и теряет связность.

В тот раз образование начало мутнеть на первой же минуте, пошла разводами, и растаяла до конца за считаные минуты, оставив после себя чистое ложе и два отвоёванных месяца.

Здесь ничего не произошло.

Я выждал полный такт, второй, третий. Поток шёл, кристалл принимал его весь, до капли, и не менялся.

Кристалл лежал под пальцами. Ни помутнения, разводов, ни отклика. Искра уходила в него бесследно, вся, я усилил подачу, вдвое, потом втрое, всем, что держал в кисти.

И тогда он ответил.

Ответ пришёл не сопротивлением. Тягой. Сила пошла из моих пальцев в кристалл сама, без моей воли, с набирающей скоростью, и волна, которую я видел Сонаром, та, что шла по нему снаружи внутрь, теперь начиналась не на его поверхности. Она начиналась во мне.

Я стоял неподвижно, наращивая заслон, и говорил для стола, потому что стол обязан был знать, что происходит:

— Констатирую. Образование не принимает растворение. Прошлый случай был инертным, отдавал структуру без сопротивления. Этот живой. Он не отдаёт силу. Он её забирает. Сейчас он забирает мою.

— Децелерация! — голос Тарасова ударил поверх моего. — Ритм проваливается, сто десять… девяносто пять… девяносто!

— Атропин по плодовой схеме, ввожу, — Артём уже работал, — держи контакт или снимай, командир, решай!

Кристалл ответил на вмешательство через хозяина, его маленькое сердце, к которому был прижат, и после такого ответа пороги Артёма были уже не нужны.

Я отнял пальцы.

Правая кисть онемела до самого запястья. Я сжал и разжал кулак, раз, другой, чувствительность возвращалась неохотно.

Тяга оборвалась не сразу, ещё мгновение она тянулась за рукой, потом отпустила. На мониторе ритм сына вышел из провала, девяносто пять, сто десять, сто двадцать восемь, и встал в свой коридор.

— Ритм сто тридцать шесть, — выдохнул Тарасов, — вернулся. Стабилен.

— Размер образования двадцать четыре миллиметра, — добавил он тише, — без изменений.

Растворение стояло на нуле. Две минуты контакта не сняли с кристалла ни одной десятой миллиметра. Снимали они всё это время с меня, и сколько именно, я знать не хотел.

Из-за ширмы вышел Артём.

Он обогнул стойку, встал напротив и посмотрел на меня насквозь.

— Командир, ты побелел, — сказал он, — на обоих пациентах у меня по десять датчиков. На тебе ни одного, а ты только что был третьим в этой цепи. Так не пойдёт.

Возражать я не стал. Артём достал из укладки пульсоксиметр и защёлкнул его на пальце моей левой руки, которая в контакте не участвовала.

— С этой минуты веду три контура, — сказал он на весь блок, — мать, плод, оперирующий хирург. Прошу занести в протокол.

— Занесено, — отозвалась по громкой связи Кобрук, в её голосе не было ни тени вопроса.

Шаповалов дождался щелчка датчика и поставил вопрос без смягчений:

— Работать против тяги, значит расходовать хирурга. Сколько ты выдержишь, Илья, и кто это измерит? Себя ты будешь щадить в последнюю очередь, я тебя знаю.

— Измерю я, — ответил за меня Артём, — по сатурации и пульсу. Пороги назову вслух для всего стола, сатурация девяносто, пульс сто сорок. При достижении любого порога я останавливаю контакт своей властью анестезиолога, без согласования с оперирующим. Это не обсуждается.

— Принято, — сказал Шаповалов.

И тогда с подоконника раздался голос, который слышали все.

— Тяга, это по моей части, двуногий.

Фырк стоял на всех четырёх лапах, подняв хвост трубой. За три с лишним часа операции он не издал ни звука, и половина бригады, я уверен, успела забыть, что он сидит на подоконнике. Теперь его ворчливый, скрипучий голос, знакомый мне лучше всех голосов на свете, звучал на весь блок. После Пакта духов в операционных Империи знают. К зверю, заговорившему над столом, здесь отнеслись как к консультанту, вошедшему с докладом.

— Кристалл жрёт того, кто в канале, — продолжал Фырк, — ты один его не переешь, у тебя дно ближе. Значит, в канале нас будет двое. Встаю.

Канал между нами натянулся и загудел от притока, заряженный на всё, что бурундук в себе носил. Вдвоём в одном канале мы никогда еще не стояли, он всегда был подающим, я принимающим, а теперь нам предстояло держать один поток с двух концов против течения, которое пило посередине.

Крылья Фырк развернул во всю ширину подоконника, для упора. Я посмотрел на него, на маленького зверя, у которого сегодня была своя седьмая ночь и свой счёт, который вставал в цепь между моим сыном и тем, что жрало силу живьём.

— Принято, боец, — сказал я.

— Для протокола, — подал голос Шаповалов, и в голосе его мне послышалась усмешка. — В бригаду включён дух-хранитель. Веду операцию, на которой три пациента и один зверь. Тридцать лет работаю, такого протокола у меня ещё не было. Работаем.

Механику новой фазы я проговорил вслух, для всех постов, потому что такой фазы никто не репетировал:

— Работаем долями. Я веду растворение от края, малыми порциями, ядро не трогаю до конца. Фырк держит канал и компенсирует тягу, моя Искра в контакте, его, в резерве. Лена. Растворённое пойдёт светом, порциями в его кровоток. Твоя задача, взять каждую долю и провести дозированно руслом, как ты умеешь. Здесь семьсот граммов, и передозировка света для них так же смертельна, как недостача.

— Взяла задачу, — сказала Лена, — веду по правой подключичной, оттуда по кругу. Готова.

— Тарасов, к докладам по ритму добавь размер. Меряй ультразвуком после каждой доли, вслух.

— Принял. Исходный размер двадцать четыре.

— Начали.

Пальцы легли на кристалл в третий раз, теперь мы стояли в контакте вдвоём.

Тяга ударила сразу, без разведки, она уже знала дорогу. Но между ней и моим дном теперь стоял Фырк, канал гудел от встречного потока. Бурундук вливал в меня ровно столько, сколько камень выпивал, и впервые за операцию оборона легла на него целиком, освободив мои руки для дела. Искра пошла в край кристалла тонкой, прицельной струёй, в одну точку на грани.