— Уютно тут, — сказала она в спину. — Как в склепе.
Вдоль стен тянулись пустые полки на кованых кронштейнах, пол был выложен плоским серым камнем, плита к плите, с перевязкой швов. Для деревенского погреба работа неожиданно основательная.
На пустые полки я посмотрел с невольным сожалением: у бабушки на таких стояли ряды банок с засолкой и вареньями. Я пошел вдоль стен с перстнем, медленно, плита за плитой. У дальней стены, в углу за полками, перстень отозвался.
Камень фонил. Не рассеянно, как фонит жилье с артефактами, а плотно, будто под плитой горела ровная лампа. Оттого сверху, в доме, и было глухо: вся энергия была собрана в одну точку и заперта в ней.
[Ты нашел, милый! Молодец!]
Я присел на корточки, положил пальцы на плиту и стал читать структуру сквозь камень. Слой за слоем проступал старый плотный узор, свитый кольцами вокруг сердцевины. После того как я пересказал Лавке часть контуров, она, наконец, вынесла вердикт.
[Я такую работу знаю. Это смотритель, милый. Домашний смотритель. Он запоминает дом таким, каким его зафиксировали, и держит эту память. Что побилось, поправит, что сдвинулось, вернет на место. В меру своих сил, конечно.]
Картина сложилась.
— Ася, — позвал я вполголоса. — Иди сюда. Нашелся наш призрак.
Она присела рядом, посмотрела на плиту, на перстень.
— Здесь? Под камнем?
— Под камнем. Артефакт-смотритель, старая бытовая вещь. Его когда-то настроили на этот дом, и он до сих пор держит дом таким, каким запомнил.
— Подожди. — Ася нахмурилась. — Если он чинит дом, почему он не мешал ломать? Они же тут все ободрали до бревен.
— Восстанавливать из ничего он не умеет. А вот новое для него не часть дома, а нарушение. В его памяти обоев нет, значит, эти лишнее, и он их снимает. Пол лишний. Свежая кладка печи лишняя. Он не вредит и не пугает. Он прибирается.
Ася посмотрела на плиту еще раз, долгим взглядом.
— А сюда он как попал? Под деревенский домик?
— А вот этого мы, скорее всего, не узнаем. Вещь явно недешевая, под дачку такие не кладут. Значит, кому-то этот дом был дорог настолько, что он заказал ему вечного сторожа.
— И что ты с ним будешь делать?
— Для начала поговорю с ним на его языке. — Я поднялся, насколько позволял потолок. — А для этого его надо вскрыть.
Наверху я объявил прорабу то, что ему полагалось знать:
— Призраков в доме нет. Под полом погреба замурован старый артефакт. Сейчас вскроем и отключим.
Прораб выдохнул так, что качнулось пламя в фонаре. Двое рабочих, подошедшие к сеням послушать, переглянулись, и молодой украдкой прошептал какой-то наговор. Со двора, от окна, немедленно отозвался Митрич:
— А я что говорил! Домовой! Дом сторожит, чужого не пускает!
Спорить со стариком я не стал: из всех он с самого начала был ближе всех к истине, только слово выбрал не из той науки.
Я сходил к экипажу за своим саквояжем. Рабочие спустили в погреб лом и кирку, и старший, примерившись, поддел крайнюю плиту. Камень пошел неохотно, с сухим скрежетом. Плита оказалась в ладонь толщиной, поднимали ее вдвоем.
Под ней открылась кладка: небольшая ниша, выведенная тем же тесаным камнем, что и фундамент. В нише, на подушке из свинцовых пластин, лежала восьмиугольная бронзовая плита размером с поднос, темная от времени, с узором по кромке. Старший рабочий заглянул через мое плечо.
— Это что ж, он тут все время лежал?
Рабочих я отправил наверх. Остались мы с Асей и фонарь.
Дальше была работа, которую я любил: тонкая и тихая, один на один с чужим мастерством. Я выложил щупы на расстеленный платок, обтер бронзу от каменной пыли и пошел по кромке, узел за узлом.
Ведущий нашелся не сразу: прежний мастер убрал его с угла, где ищут в первую очередь, на середину грани. Я тронул узел щупом, выждал отклик и снял фиксацию, освобождая память смотрителя. Узор по кромке дрогнул и начал гаснуть, кольцо за кольцом, от края к сердцевине.
Когда погасло последнее кольцо, я убрал щупы и посидел еще минуту на корточках, глядя на темную бронзу. Добротная старая вещь, полвека делавшая свое дело. Ломать такую было бы преступлением, да и незачем.
Наверху я распорядился:
— Артефакт исправен и еще может пригодиться хозяину, я ему объясню, что как. С этой ночи можете работать спокойно: клейте, стелите, кладите. Больше ничего сниматься не будет.
— А он не проснется? — Прораб покосился на люк.
— Не проснется, я его отключил.
Прораб пожал мне руку, крепко и с чувством, и пошел к своим отдавать распоряжения. Судя по тому, как забегали рабочие, до темноты они собирались наверстать все упущенное.
* * *
Илья Николаевич явился на следующий день к полудню, еще с порога сняв шляпу.
— Петр Алексеевич, мне прораб прислал записку. Пишет, ночь прошла тихо, обои на стенах остались. Что это было-то?
— Под полом вашего погреба был замурован старый артефакт-смотритель. Он выступал против перепланировки. Я его отключил, теперь ремонту никто не мешает.
Илья Николаевич сел на стул, не дожидаясь приглашения, и с минуту переваривал.
— Это ведь наверняка недешевая штука.
— Очень недешевая. Возможно, сравнимая по стоимости с самим домом. Когда закончите ремонт, я могу приехать и настроить его заново, уже на ваш дом, каким вы его сделаете. Он будет держать его в этом виде: подклеит, подправит, вернет на место сдвинутое.
— А если я потом захочу что-то перестроить?
— Тогда позовете меня снова: фиксацию надо будет снять, дать вам переделать и наложить заново.
— Отлично, — решительно сказал Илья Николаевич. — Сколько я вам должен за все?
Он отсчитал не торгуясь, попрощался, но уже у двери обернулся.
— И вот что, Петр Алексеевич. Как обживемся, приезжайте к нам в гости.
— Приедем, — сказал я с улыбкой.
* * *
Илья пришел утром, через четверть часа после открытия, с папкой под мышкой, и по тому, как он эту папку держал, прижав к груди обеими руками, я понял, что дело нешуточное.
— Петр Алексеевич, я ничего не натворил, — сказал он вместо приветствия.
— Хорошее начало разговора, — заметил я. — Обычно после таких слов выясняется обратное.
— Клянусь. — Он подошел к прилавку и положил передо мной казенный лист. — Но мне вчера в институте вручили. Вызов к директору. Мне, дяде Леониду и вам.
Я взял лист. Канцелярия Института имени Веденеева извещала, что директор просит студента Федотова прибыть послезавтра к семи вечера вместе с попечителем и поручителем для важного разговора.
Ни причины, ни намека. Подпись, печать, аккуратный писарский почерк. Поручителем был я, так как платил за его учебу.
Илья смотрел на меня с таким лицом, будто ждал приговора.
— Петр Алексеевич, я правда ничего… Вообще не понимаю, что произошло. Я хожу в институт на дополнительные курсы, но там все гладко. Я думал, может, из-за пластины, но ее давно оформили, все бумаги в порядке. Я всю ночь перебирал, за что могут вызвать нас всех втроем, и не придумал.
[Милый, скажи ребенку, что за провинность, какая потребовала бы и тебя, и Леонида, его бы скорее всего сразу выгнали.]
Лавка была права.
— Не переживай. Когда собирают всех взрослых разом, это значит, что от взрослых что-то нужно. Деньги, подпись или согласие.
— Согласие на что?
— Вот послезавтра и узнаем. — Я вернул ему лист. — Дядя знает?
— Да, конечно. Он тоже спрашивал, что я натворил.
— Семейное единодушие. Ты сегодня все равно должен быть в институте?
— Да.
— Тогда вперед. Спасибо, что сам пришел рассказать.
[Не знаю, что там, милый, но что-то мне подсказывает, что это что-то хорошее.]
