— Сейчас, — Павлик нырнул под стол, загремел чем-то металлическим и вынырнул с плоской патронной коробкой с алой полосой попёрёк. — Тот патрон, что я тебе перед отстранением дал, пригодился?
— Выручил, — сказал я. — Серьёзно.
Киселёв расцвёл, так как ему редко говорят спасибо за работу.
— А я знал. Я ещё тогда подумал: надо дать, мало ли, — он потряс коробкой. — Тебе как обычно, десяток?
— Дай дюжину. Хочу два барабана забить под завязку.
— Разумный человек, — одобрил Паша и начал отсчитывать патроны с алой насечкой: аккуратно, по одному, как монеты.
Взгляд скользнул в угол мастерской, там тоже были изменения. Рама скоростного мотоцикла, над которым работал Киселёв, обросла деталями. В ней уже стоял четырёхцилиндровый рядный двигатель, поблёскивающий алюминием. Рядом лежала коробка передач, вокруг неё разложены детали, каждая на тряпочке.
На стене над верстаком висел календарь с мотоциклом, «Урал» нового образца. Страница с февралём уже успела покрыться пылью, но никто и не думал переворачивать.
— Прогресс идёт? — спросил я.
Лицо друга изменилось мгновенно. Вот только что был усталый технарь в прожжённом халате, и вдруг стал другим человеком.
— Ещё как! — он вскочил с табурета, подошёл к мотоциклу и погладил пока голый бензобак, без краски, но уже загрунтованный. — Редуктор пришёл. Ещё месяца два-три — и можно будет собирать ходовую.
— Как раз к концу сезона, — улыбнулся я.
— А кто тебе сказал, что я для этих дорог делаю?
— А для каких тогда?
— Когда тут зима будет, я его в вагон и в колонию «Павловск», где всегда тепло, море и идеальные дороги для этого зверя.
Я кивнул. В колониях дороги не чета тем, что на большой земле. Вот возьму как-нибудь отпуск и, по примеру Киселёва, рвану туда на пару месяцев. Буду прошивать бескрайние просторы, пока у нас тут всё заносит снегом.
Я вышел из техотдела. Пошёл к себе на третий этаж.
За очередным поворотом нос к носу столкнулся с Димкой Волковым. Он нёсся куда-то с папкой под мышкой, улыбался во весь рот.
— Игорь! — заорал парень, будто мы не виделись год, а не час. — Ну как прошла аудиенция у нашего?
— Нормально, — ответил я коротко.
Волков прищурился, скользнул взглядом по моему лицу, считал настроение. Умел Дима читать людей. На то он и напарник лучшего менталиста в ордене, хоть и слабый пока.
— Черкасову, говорят, хотят тебе в напарники? — спросил коллега в лоб.
Я не дёрнулся. Только посмотрел на него чуть дольше, чем нужно.
— Слухами земля полнится.
— А то! — Дима засмеялся. — У нас в отделе только и разговоров, что о тебе. Ты, главное, не ломайся. Девка толковая, я её на выездах видел. Не ссыт, работает чётко.
— Я не беру напарников.
— Знаю, — Волков вдруг стал серьёзным буквально на секунду. — Но подумай, Игорь. Дальше так нельзя. Ты ж не бессмертный.
Дима хлопнул меня по плечу и унёсся дальше, даже не попрощавшись.
Я посмотрел ему вслед.
Хороший парень Димка. Душевный. Только слишком много знает.
В торце коридора у широкого окна стояла Черкасова.
Смотрела в парк. Обеими ладонями держала кружку, как будто грелась. Коричневый плащ. Прямая спина. Неподвижная поза.
Я мог пройти мимо. Коридор широкий, она у окна, я у стены, разошлись бы, не задев друг друга.
Вместо этого остановился.
— Долго ждала? — спросил я.
Мария обернулась без спешки. Будто знала, что я остановлюсь. Будто и не ждала другого.
— Достаточно, — сказала она ровно.
— Слышали?
Девушка кивнула.
Я смотрел на неё. Черкасова смотрела на меня. В глазах ничего лишнего. Ни обиды за мой отказ, ни злости, ни просьбы. Просто взгляд. Спокойный, как поверхность лесного торфяного озера, под которой непонятно что.
— Вы правы, что отказались, — сказала она вдруг.
Я не ожидал этого.
— Правда?
— Я бы тоже отказалась на вашем месте, — Мария повернулась обратно к окну. — Ненадёжный актив. Слишком мало известно.
Я помолчал.
— Вы говорите о себе?
— Разумеется.
Снаружи, в парке, двое садовников сажали куст роз. Черкасова смотрела на них с тем же спокойствием, с каким смотрела на меня.
— Ладно, — сказал я.
Мария кивнула. Точно так же, как у двери Пономаренко. Деловито, без лишнего.
Пошёл дальше, ловя себя на мысли: Черкасова не спросила, изменю ли я решение. Не попросила дать ей шанс. Не сказала ничего, что обычно говорят в таких ситуациях. Просто стояла у окна с кружкой и смотрела на парк. И сама — первая — сказала, что я прав.
Либо ей всё равно.
Либо она просто видела на несколько ходов дальше.
Второй вариант мне нравился больше. Если Мария всё просчитала, значит, у её действий есть логика. А всё, что имеет логику, можно понять и использовать. Равнодушие же не поддаётся контролю, от него одни неприятности.
Зашёл в свой маленький кабинет. Окно выходило во внутренний двор, на парковку. Мебель казённая: два стола, два стула, шкаф для папок, вешалка у двери. На стене карта Петербурга с пометками. Красным — места аномалий за последний год. Синим — где брали одержимых. Чёрным — где появлялись твари.
Сел за свой стол и посмотрел на соседний, который за время отсутствия напарника превратился в склад для старых дел и черновиков.
На телефоне криво висела трубка, видно, задели, когда принесли бумаги. Я поправил её. Потом взял верхнюю папку, раскрыл.
Требование дать объяснительную по делу у Финляндского вокзала.
Взял ручку и начал писать.
Ни слова о том, как у меня от перенапряжения пошла кровь, ни о том, как два голоса дрались за одно горло. Только сухая констатация фактов.
Через полчаса пальцы свело, а в глазах начало двоиться. Я отложил ручку, потёр переносицу. В голове гудело от усталости. Бумажная работа выматывала не хуже погони. И я её ненавидел.
Влил немного целебной магии в глаза и пальцы.
Снова взял ручку и открыл вторую папку.
Объяснительная по визуальному контакту с одержимым в Императорской библиотеке и его задержанию. Тут всё было проще: увидел, вызвал группу, передал объект. Соколов объявил диагноз: демон второй категории.
Я дописал, поставил дату и вдруг замер.
Дату.
Я поставил вчерашнюю.
— Твою ж…
Пришлось переписывать. Аккуратно, на новом бланке, чтобы Вера Сергеевна из канцелярии не придралась. Для этой женщины помарка в отчёте была сродни государственной измене. Одно зачёркивание, и лист летел обратно под её презрительный вздох.
Закончив, я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Там, на старой штукатурке, виднелась трещина. Она ползла от люстры к углу, точно такая же, как у меня дома на Фонтанке.
Мысли сами вернулись к Марии.
Злость на себя шевельнулась где-то под рёбрами. Зачем я вообще об этом думаю?
Заставил себя встать, подошёл к окну. Во дворе двое практикантов в серых плащах глазели на мой «Урал Волк» и что-то обсуждали.
В дверь постучали.
— Войдите.
Вошёл вестовой — молодой парень в сером плаще с нашивками второго года.
— Мастер Воронов, вас Вера Сергеевна просит срочно сдать документы.
— Уже иду.
Канцелярия размещалась в бывшем бальном зале: высокие потолки, лепнина, но вместо зеркал и хрусталя — стеллажи с делами до потолка.
Вера Сергеевна сидела за столом рядом с дверью. Женщина лет пятидесяти, сухая, поджарая. На столе перед ней — стопки папок, подстаканник с чаем, механический арифмометр, которым никто не пользовался.
— Воронов, — сказала она, не поднимая глаз. — Собственной персоной. Опять задерживаешь объяснительные?
Я положил папку на край стола.
— Здравствуйте, Вера Сергеевна. Вот, пришёл отчитаться.
Она сняла очки, водрузила их на нос — медленно, с достоинством — и раскрыла папку. Пробежала глазами первую страницу. Потом вторую. Потом снова первую.
