Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

Фырк молчал. Фырк, который комментирует даже собственный сон, молчал минут пять подряд, и когда я поднял голову от карты, он застыл, глядя белыми глазами в тёмное окно, шерсть на его загривке стояла дыбом.

— Фырк.

— Двуногий, — произнёс он, и я впервые за два года услышал, как у духа-хранителя стучат зубы. — Там, у машины. Шипа оглянулась с отхода, последний раз, с трубы. Из темноты за брюхом отделился ещё один силуэт. Он выше человека. Чернее остальных, чернее всех. Тот рой копошится, суетится, носит… а этот ходит. Между кабелями, вокруг железа. Как хозяин по цеху, — Фырк сглотнул, и зубы его простучали ещё раз. — И я его уже видел, Илья.

Глава 12

В семь утра я собрал в кабинете тех, кому положено было знать про ночное видение, Грача, Лену и Серебряного. Фырк сидел на столе. Выглядел он плохо, шерсть свалялась, хвост лежал, как неживой, и я начал с него, потому что начинать надо было с анамнеза.

— Рассказывай ещё раз, — сказал я. — Медленно, по порядку. Что Шипа видела, что ты понял, где не уверен. Без художеств только.

— Ладно. Записывай, лекарь. Силуэт вышел из-за машины, когда наши уже отходили. Рост, полтора человеческих, может, два. Чёрный. Не как рой чёрный, гуще. Рой рядом с ним смотрится, как копоть рядом с углём. Он не летал и не дёргался. Он ходил. Обошёл машину кругом, потрогал два кабеля, постоял. Эта тварь не суетится, двуногий. Она ходит там, как мастер по цеху. Проверяет смену.

— Дальше. Ты сказал ночью, что видел его раньше.

— Видел, — Фырк почесал бок, дольше, чем требовалось. Я знал эту его манеру, так он тянул время, когда вспоминать не хотелось. — В Эфесе, когда ты копался в памяти турка. Я сидел у тебя на плече и смотрел то же кино. Там, в бункере, за плечом твоего папаши стояла тень. Ты её тогда принял за дефект чужой памяти, картинка и правда была дрянная. А я запомнил походку. Походка, двуногий, это как запах, её не подделаешь. Ночью на заводе ходил тот же самый.

— Насколько уверен?

— Настолько, что у меня зубы стучали, если ты не заметил, — огрызнулся он. — У меня, между прочим, нервная, тонкая организация. Уверен, лекарь. Пиши в карточку, тот же.

— Тогда последний вопрос анамнеза. Вчера он видел вашу разведку. Шипа сидела у него над двором, Ворон читал следы у периметра. Почему он вас отпустил?

Фырк опустил лапу и некоторое время молчал, что само по себе было ответом.

— Не знаю, — сказал он наконец. — И вот это, двуногий, хуже всего остального. Когда тварь бросается, я понимаю. Когда тварь смотрит на тебя и даёт уйти, значит, у неё на тебя другие планы. Спроси у своего счетовода, как это называется по-научному. По-моему, это называется «нас посчитали».

Я посмотрел на Серебряного. Магистр сидел у стены с закрытой папкой на коленях и за весь допрос не сказал ни слова. Лицо у него было серое.

— Игнатий, вы что-то знаете про эту тень.

— Я её видел, — сказал он. — В том же материале, что и вы. Допрос Озтюрка, Эфес. Мы тогда списали силуэт на искажение памяти, я лично подписал такое заключение. — Он открыл папку, посмотрел в неё, не читая, и закрыл. — И я должен сказать вам ещё одну вещь, Илья Григорьевич. Про бой на границе, где брали Радулова. В официальном отчёте написано, шестеро моих сотрудников погибли от ментального удара Радулова. Это ложь, и написал её я.

В кабинете стало тихо. Даже Фырк перестал чесаться.

— Менталисты так не умирают, — продолжил Серебряный. — От удара человека, даже такого, как Радулов, остаются следы борьбы, выгорание по контуру, агония. Мои шестеро умерли чисто. Разом, без борьбы, как будто из каждого просто вынули содержимое. Я не мог назвать причину и не мог написать «причина неизвестна» в деле государственной важности. Я вписал Радулова. А теперь я знаю, что нужно было писать, Радулов был на границе не один. С ним было это.

— И оно ушло, — сказал я. — С боя, где положили шестерых менталистов и взяли живым самого Радулова, эта тварь ушла целой. А теперь стоит мастером при машине, которая ест город.

— Да, — сказал Серебряный. Добавлять он ничего не стал, и правильно сделал.

Дальше работали по плану штурма. Грач разложил схему завода и повторил тайминг, окно ровно сутки, до смены порога, после которой под планку начнёт уходить средний состав.

Диспозиция была утверждена ночью, сапёры, штурмовой батальон, менталисты Канцелярии во главе с Балковым, все пять духов. Серебряный брал на себя ментальное прикрытие группы, и спорить с ним об этом я не стал, хотя видел, чего ему стоил вчерашний день.

Отдельно я вытребовал жилой сектор. Вокруг промзоны, за грузовой веткой, стояли три квартала частных домов, и Державин с десяти утра выводил оттуда людей под видом учений гражданской обороны, автобусы, списки, тёплые вещи, два пункта размещения в школах.

К обеду он отзвонился, что вывез всех, кроме одного деда, который заперся с ружьём и заявил, что переживал вещи похуже учений. Деда я разрешил оставить. Ружье против того, что могло вылезти из завода, ничего не значило, но порядок есть порядок.

В восемь пришел короткий пинг с манежа.

Тарасов, три строки, «Шапеева держится. Астральный фон встал, за ночь без падения, Зиновьева перемерила дважды. Иван спрашивает про командировку, я сказал, что она в Муроме на конференции, пацан просил передать ей рисунок».

Я прочитал вслух, и Лена первый раз за утро улыбнулась. Фон встал. Почему он встал, не знали ни я, ни Зиновьева, и разбираться с этим было некогда.

Перед самым разводом Ррык, всю планёрку пролежавший в углу мордой к стене, поднял голову.

— Хозяин роя — мой, двуногий лекарь, — сказал он. — Город мой, и долг мой. Остальное дели как хочешь.

Я ждал, что Шипа возразит, у неё со вчерашнего дня был свой счёт. Ждал, что Ворон проскрипит про тактику. Никто не сказал ни слова. Четыре духа промолчали, и эта покорность напугала меня сильнее любого спора, они уже решили между собой, кто и за что будет платить.

Развод по постам шёл во внутреннем дворе, в сумерках, за час до выхода колонны.

Я ходил вдоль строя и делал то же, что делал перед красной зоной, проверял людей руками. Штурмовая броня вместо скафандров, автоматы вместо укладок, а привычка та же. У Балкова я подтянул боковой фиксатор бронежилета, он держался на последнем зубце.

— Разболтался за неделю, — сказал Балков. — Виноват.

— За неделю у вас тут всё разболталось, — сказал я. — Как рука?

Он пошевелил пальцами в чёрной перчатке.

— Работает. Стрелять могу, щит держу. После операции покажусь, обещаю.

— Покажетесь сегодня же ночью, при разборе. — Я закончил с фиксатором. — Капитан. Вы были на границе. Вы понимаете, кто может выйти к вам из этого подвала.

— Понимаю, — сказал он спокойно. — Шестерых наших я сам грузил в вертолёт, господин Разумовский. У меня к этому силуэту накопились вопросы. Постараюсь задать не все, дисциплина дороже.

Разговор был окончен, и мы оба поняли это без лишних слов.

Потом я собрал командиров групп и объяснил про духов. Говорил коротко, по-военному, как объясняют приданные средства.

— С вами работают четверо. На время операции они покажутся, все, кто в зоне. Увидите крупного зверя, птицу или кошку, это свои. Огонь по ним не открывать ни при каких условиях, они ваша разведка и ваш таран. Различать просто, наши ходят по земле и имеют тело. Враг чёрный, плоский и летает. Перепутать можно только со страху, поэтому со страхом разберитесь до входа.

Строй выслушал молча. После вчерашнего дня про духов в гарнизоне уже ходили разговоры, и на лицах у людей была рабочая настороженность.

Роли своим я расписал ещё в кабинете. Ворон ведёт группу по следам, он один умеет читать их точно. Шипа метит цели, подсвечивает антидухов для менталистов, она наводчица.

Айла держит воздух над заводом и смотрит сверху. Ррык, таран, идёт с первым эшелоном. Фырк остаётся со мной в штабе, живой канал, для людей работают шлемовые камеры, как в красной зоне.