Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

Перед самым выходом я в последний раз попробовал отвоевать себе место поближе. Выносной пункт управления стоял в трёх километрах от завода, за насыпью, и я считал, что моё место там, связь короче, решения быстрее.

— Нет, — сказал полковник, не отрываясь от планшета. — При всём уважении. Вы командующий контуром, замены вам нет, а тварь из доклада снимает людей через купол. Ваше место в штабе.

— Поддерживаю, — сказал Серебряный из-за спины. — Вы сами учили Тарасова этому.

Крыть было нечем.

Последним уходил Серебряный. Он влез в бронежилет поверх своего серого костюма, и выглядело это так, что в другой день я бы пошутил.

— Постарайтесь не подставлять голову, Игнатий, — сказал я. — Вы мне ещё нужны.

— Взаимно, Илья Григорьевич, — сказал он и пошёл к машинам.

Колонна вышла в девять вечера, тремя коробками, с погашенными фарами до самой промзоны. Я поднялся в штаб, сел к пульту, и на экранах передо мной зажглись шестнадцать шлемовых камер, схема завода и пустая пока строка донесений. Грач занял место справа со своими таблицами, Лена встала к стене, на свой пост у камня. Фырк устроился на столе, размял лапы, и сказал, не оборачиваясь:

— Двуногий, уговор. Если я к утру охрипну, утка удваивается.

— Удваивается, — согласился я

Операция началась, а я снова сидел у пульта. Сложнейшая операция за год, и скальпель опять держали чужие руки.

Капитан Балков вошёл в литейный корпус вторым, за сапёрной парой, и первым делом он разбил пространство на сектора.

Пролёт был длинный, метров двести, с двумя рядами колонн. Верхний свет выбит, под потолком дыры, через них с улицы падали серые столбы сумерек. Мёртвых углов больше, чем ему нравилось. Балков поставил две тройки вдоль колонн, менталистов во второй эшелон и дал команду на движение.

Про пули он своим объяснил ещё на базе, по опыту границы, черным теням огонь что снег, не тратить боекомплект, работать станут менталисты.

Лев вошёл в пролёт молча, ростом с грузовик, прошёл мимо строя, и люди сами подались к колоннам, освобождая дорогу. Балков всю жизнь считал, что его удивить нечем. Оказалось, есть чем.

Первый контакт случился на середине пролёта.

Тень вышла из-за дальних колонн беззвучно, чёрный плоский лоскут размером с простыню, и пошла на его вторую тройку низко, над самым полом. Старший тройки успел крикнуть. Больше никто ничего не успел.

Льва Балков не увидел, увидел результат. Тень смяло в воздухе, швырнуло в колонну, и по цеху ударил рык. От рыка у бойца рядом треснуло стекло визора, у самого Балкова заложило уши и на некоторое время сбилось дыхание. Лев стоял над размазанной по бетону чернотой, давил её лапой и не торопился, пока чернота не перестала шевелиться совсем.

— Свои, — сказал Балков в общий канал, потому что три ствола уже смотрели на льва. — Работаем дальше.

Спускались двумя лестницами, по маркировке сапёров, те шли первыми и вешали на стены зелёные химические огни, отмечая проверенное. На минус первом снова работали менталисты, дважды, по целям, которые метила сверху кошка, и оба раза Балков видел только вспышку по глазам и осыпающуюся черноту. Стрелять его людям так и не пришлось, и он записал это себе в плюс, значит, порядок взаимодействия был выстроен верно.

До машинного зала дошли за несколько минут, сняв по дороге ещё четыре тени, двух взяли менталисты, двух лев. Потерь не было. Балкову это не нравилось. По опыту, когда не сопротивляются, значит, либо некому, либо незачем, и второй вариант он не любил больше первого.

Машинный зал сидел в подвале, на минус втором ярусе, и Балков остановился на верхней площадке лестницы, потому что остановились все.

Установка занимала центр зала. Чёрная, высотой с двухэтажный дом, в обхвате как локомотив, она стояла на бетонном фундаменте, и от неё во все стороны расходились толстые кабели, уходившие прямо в бетон стен и пола. Машина работала. Негромко, с ритмичным низким звуком, вдох, пауза, выдох, пауза.

Балков стоял и слушал этот звук дольше, чем позволяла обстановка. Он знал этот ритм. Так стучал аппарат искусственного дыхания в госпитале на границе, за ширмой, где неделю умирал сержант из его группы. Вдох, пауза, выдох. Он тогда научился ненавидеть этот звук и был уверен, что ничего похожего больше не услышит.

— Сапёры, вперёд, — сказал он. — Схема закладки первая. Менталисты, купол на зал. Работаем быстро.

Сапёрные пары разошлись по фундаменту. Заряды вставали по расчётным точкам, минёр бубнил в канал свою скороговорку, и Балков уже начал верить, что обойдётся, когда с нижнего яруса, из темноты под фундаментом, раздался голос.

Голос был скрипучий, недовольный, как у деда, которому мешают спать.

— Клетки, — сказал голос. — Пустые. Много, я насчитал шестьдесят. Она их всех уже израсходовала. Передай своему командиру, служивый, мы опоздали.

Балков вздрогнул. За неделю он привык к мысли, что духи существуют. К тому, что дух заговорит лично с ним, привыкнуть он не успел.

— Принял, — сказал он в темноту, потому что ничего умнее в голову не пришло. И добавил в канал штаба, — Разумовский. Нижний ярус, шестьдесят пустых клеток. Ваша птица говорит, живых нет.

Шипа сидела на кабеле под потолком зала и считала врагов.

Рой пошёл в контратаку, когда люди начали ставить заряды. Тени поднимались из щелей фундамента и шли на машину, вставать между машиной и зарядами, закрывать её собой. Шипа отметила это и передала Ворону, что рой защищает установку, значит, установка важнее роя. Хорошо. Понятный враг, удобный враг.

Внизу, под её кабелем, возились люди. Сапёры ползали по фундаменту на коленях, прикручивали свои коробки, переговаривались короткими словами, и от каждого пахло потом и страхом, ровным рабочим страхом, который Шипа за века научилась уважать. Люди боялись и делали. Из всех человеческих свойств это она считала единственным стоящим.

Работа шла складно. Она метила цель, менталисты внизу били по метке, лев ломал тех, кто прорывался. Восемь, девять, десять. Шипа держала счёт, это помогало не думать про вчерашнее.

Одиннадцатая вышла ей навстречу сама.

Тень поднялась из-за трансформаторного шкафа и поверху пошла на Шипу, по кабельным трассам. Шла она мягко, перенося вес по-кошачьи, ставя несуществующие лапы точно на несущие жилы, Шипа узнала эту манеру сразу. Так по проводам Владимира ходила одна-единственная душа на свете. Они вместе выучились этой походке много лет назад, на верёвках торговых рядов, когда города ещё пахли дёгтем.

— Мила, — позвала Шипа.

Она знала, что Ворон прав. Она слышала его «внутри вывернуто» и видела вчера с трубы это безликое и сытое. Знание не мешало. Шипа звала и одновременно смотрела внутрь идущей на неё черноты, во все слои сразу, ища хоть точку, хоть каплю старого света, хоть что-нибудь, что отзовётся на имя.

В ответ пришёл удар. Мёртвый, ровный, без злости и без узнавания, удар механизма, отрабатывающего помеху. Шипа ушла от него одним движением и перестала звать.

Внутри никого не было. Ворон не ошибался, Ворон вообще редко ошибался, она могла бы это запомнить.

— Я говорил тебе, — проскрипел Ворон снизу, с фундамента, где вёл сапёров. — Внутри вывернуто. Там никого нет. Отойди, её снимут менталисты.

— Нет, — сказала Шипа.

Она сняла её сама. Спокойно, без крика, тремя точными ударами, первым сломала рисунок движения, вторым вскрыла чёрную оболочку, третьим погасила то, что работало внутри вместо души. Чернота осыпалась с кабельной трассы вниз и растаяла, не долетев до пола.

В канале засипел Фырк, из штаба, сквозь помехи:

— Эй, на заводе! Валите эту жестянку быстрее, у меня уже голова гудит вас всех держать! Машину спрятали на машиностроительном, это же додуматься надо, гении конспирации… Я очень домой хочу! В Муром!

Шипа не ответила, но счёт держать стало легче.

К полуночи зал был чист. Последние тени менталисты сняли у дальней стены, сапёры доложили о готовности, люди начали отход к лестнице. Шипа поднялась под самый потолок, окинула зал целиком, шестьдесят пустых клеток внизу, заряженный фундамент, мёртвую черноту по углам, и теперь посчитала несоответствия.