Бумажная империя. Гепталогия (СИ) - Жуков Сергей

– Половина моего наследия предала меня, – тихо произнёс он, и в этих словах было столько боли, что я пожалел о своём вопросе. – Но в совете директоров ещё достаточно людей, которые помнят, кто создал эту компанию и кому они обязаны своими карьерами.

Он вернулся к столу и сел, сцепив руки перед собой:

– Они докладывают мне каждую неделю. Роман разваливает то, что я собирал всю жизнь, с поразительной скоростью и ещё более поразительной бездарностью. Но конец этого падения близок, нужно лишь немного подождать.

– А потом? – осторожно спросил я.

– А потом я всё восстановлю. Лучше прежнего, – Юсупов посмотрел на меня и в его взгляде я прочитал: не лезь, это дело моей семьи, а ты уже не имеешь к ней отношения.

Я кивнул и не стал давить.

– Ладно, – Юсупов хлопнул ладонями по столу и поднялся. – Где мои сотрудники?

– Ваши сотрудники сейчас поют караоке за ваш счёт, – ответил я.

– За мой счёт? – поднял он бровь.

– За счёт фирмы, – уточнил я. – А вы, если мне не изменяет память, на данный момент – часть фирмы.

– Ты отправил людей пить и петь в разгар рабочего дня? – Юсупов смотрел на меня так, словно я только что предложил ему сжечь типографию.

– Я отправил людей быть людьми, – спокойно ответил я. – Завтра они вернутся и будут работать вдвое лучше. Не потому что боятся, а потому что захотят.

Юсупов несколько секунд сверлил меня взглядом, а потом неожиданно усмехнулся:

– Мне когда‑то один старый издатель сказал: хороший редактор – тот, кого боятся, а великий – тот, за кого готовы умереть. Я всю жизнь был хорошим.

– Ещё не поздно стать великим, – сказал я.

– Не льсти, – отмахнулся он, но я видел, что слова попали куда нужно.

Я направился к двери и уже взялся за ручку, когда Юсупов окликнул меня:

– Даниил.

Я обернулся.

– Наталья Сергеевна, говоришь? – он достал из кармана красный карандаш и повертел его в пальцах. – Ладно. Посмотрим, как далеко нас заведёт терпение.

– Куда дальше, чем страх, – ответил я и вышел.

***

        Поместье Никитиных. Вечер      

Георгий Викторович Никитин сидел во главе стола и смотрел на свою семью.

Александр приехал утром, без предупреждения, что само по себе было необычно – старший сын всегда звонил заранее, уточнял время, согласовывал визит, словно приезжал не к отцу, а на приём к министру. Но сегодня он просто появился на пороге, держа за руку Наталью, и по его лицу Георгий сразу понял, что случилось что‑то хорошее.

Новость о беременности сообщила Наталья. Она сказала это просто, без театральных пауз и лишних слов, как говорят о вещах по‑настоящему важных, и за столом повисла тишина.

Первым отреагировал Роман. Младший сын встал, обошёл стол, обнял Наталью и сказал Александру что‑то тихое, отчего тот рассмеялся и хлопнул брата по плечу. Георгий смотрел на эту сцену и чувствовал, как в горле встаёт ком. Год назад Роман должен был жениться на Наталье, и эта ситуация могла бы стать источником вечной вражды между братьями, но вместо этого младший сын искренне радовался за старшего, и в этой искренности не было ни капли фальши.

Жена Георгия вскочила из‑за стола и бросилась к Наталье. Посыпались вопросы, на которые невозможно было ответить, потому что следующий начинался раньше, чем заканчивался предыдущий: когда срок, мальчик или девочка, как себя чувствуешь, что говорит врач, ты ведь не поднимаешь тяжёлое, а витамины пьёшь, а Александр за тобой ухаживает, а если не ухаживает то я ему устрою.

Александр поднял руки в шутливой капитуляции и сказал, что ухаживает, честное слово, и даже научился варить бульон, после чего жена Георгия схватилась за сердце и заявила, что бульон Александра она в жизни не позволит давать своему внуку и что завтра же пришлёт к ним в поместье своего личного повара.

Георгий молча сидел и улыбался. Он не вступал в разговор, не задавал вопросов и не давал советов. Он просто смотрел.

Год назад Александр командовал ротой на австрийской границе и приезжал домой по редким праздникам, худой, молчаливый, с тем взглядом, который Георгий слишком хорошо знал по собственному отражению в зеркале после первой африканской кампании. Роман же год назад нанимал откровенных бандитов, позорил род Никитиных на каждом углу и был живым воплощением всего, что Георгий презирал в молодой аристократии. А Наталья была заложницей чужих амбиций – девушка, которую похитили с собственной свадьбы и едва не убили из‑за чужих интриг.

И вот теперь Александр смеялся, Роман обнимал жену брата, жена засыпала всех вопросами, а Наталья светилась тем спокойным светом, который бывает только у женщин, знающих что внутри них растёт новая жизнь.

Георгий откинулся на спинку стула и подумал о том, что у этого чуда есть имя. Даниил Уваров. Именно этот юноша, которому едва исполнилось двадцать, стал катализатором перемен в семье Никитиных. Он помог организовать свадьбу Александра и Натальи. Он спас Наталью, когда её похитили, рискуя собственной жизнью. Он дал отпор Роману, и именно после этого Георгий наконец прозрел и решился на то, что давно назрело – отправил младшего сына на войну, подальше от столичных соблазнов и дурных компаний. И это сработало. Роман вернулся другим человеком, и Георгий впервые в жизни мог сказать, что по‑настоящему гордится обоими сыновьями.

Но улыбка медленно сползла с лица графа.

Уваров. Тот самый Уваров, который подарил его семье эту идиллию, теперь грозил отнять идиллию у всей страны. Претензии на трон, какими бы справедливыми они ни были, а Георгий, в отличие от многих, допускал что они могут быть справедливыми, это гражданская война. Не завтра, так через месяц. Не через месяц, так через полгода. Но неизбежно.

Георгий Никитин был потомственным военным в четвёртом поколении. Его прадед брал Варшаву, дед стоял под Мукденом, отец командовал дивизией в Пятой Великой войне. Никитины воевали всегда, это было в их крови, в их родовом даре, в самой сути их фамилии. Но при всём этом, а может именно поэтому, Георгий больше всего на свете ненавидел войну. Он видел её слишком близко, чтобы романтизировать, и знал слишком хорошо, чтобы желать.

Но хуже любой войны была война внутренняя. Братоубийство, раскол, русские против русских – это был путь, с которого не возвращаются. Страна, пережившая гражданскую войну, не восстанавливается полностью никогда. Шрамы остаются на поколения, и Георгий знал это не из учебников, а из семейных архивов, в которых целые ветви рода Никитиных обрывались после давних смут.

Он старательно не выбирал сторону. Молчал, когда Меньшиков прощупывал почву. Молчал, когда Орлов спрашивал совета. Молчал, когда собственные офицеры обсуждали Уварова в курилках, одни с восхищением, другие с презрением. Молчал, потому что любой его выбор приближал войну, а молчание хотя бы давало иллюзию того, что её можно избежать.

Но с каждым днём эта иллюзия становилась всё тоньше. Раскол нарастал, и Георгий видел это по глазам своих людей, по разговорам в офицерских клубах, по тому как менялся тон рапортов и докладных записок. Армия делилась, медленно и неотвратимо, и остановить это не мог уже никто.

И ещё он видел, что Уваров побеждает. Не силой и не оружием – общественным мнением, поддержкой, той самой народной любовью, которую невозможно купить или приказать. За ним вставали аристократы, за ним шли простые люди, и с каждым днём чаша весов склонялась всё сильнее.

Именно поэтому Георгий всё чаще возвращался к одной и той же мысли: может, стоит поддержать Уварова. Не потому что он хотел оказаться на стороне победителя – карьеризм и приспособленчество были для Никитина хуже дезертирства. А потому что если преимущество одной стороны будет подавляющим, то конфликт, возможно, закончится быстро. Без крови, без осад, без братских могил. Чем больше силы за Уваровым, тем меньше шансов что кто‑то решится воевать, и тем больше шансов что всё решится за столом переговоров, а не на поле боя.