Бумажная империя. Гепталогия (СИ) - Жуков Сергей

– Терпение, Игорь Петрович, – ответил Морозов. – Терпение закончилось.

Демидов кивнул, один раз, медленно и тяжело, точно так же, как час назад в своём поместье кивнул Никитин. Только значило это совсем другое.

– Ну что ж, – сказал старик и поднялся из‑за стола. – Тогда я, пожалуй, поеду с вами. А то без меня вы там наворотите такого, что потом за три поколения не расхлебаете.

Зал загудел. Если Демидов встал – значит, дело серьёзное. Если Демидов поехал – значит, обратной дороги нет.

Морозов посмотрел на Савельева:

– Ну что, Савельев? Будешь сидеть и скупать активы?

Савельев молчал, и по его лицу было видно, как внутри него борются осторожность и гордость. Потом он тяжело вздохнул, снял с пальца самый большой перстень, положил его на стол и сказал:

– Чёрт с тобой, Морозов. Но если мы все из‑за тебя разоримся, я лично тебя задушу этими вот руками.

– Договорились, – широко улыбнулся Морозов и хлопнул его по плечу так, что Савельев качнулся на стуле.

***

Ставка Западного военного округа. Ночь

– Сколько? – коротко спросил Никитин, не поднимая глаз от карты.

– По предварительным данным – до трёх тысяч человек и порядка двухсот единиц техники, – доложил дежурный офицер и его голос дрогнул на слове "двухсот". – Движутся по Московскому шоссе в направлении Петербурга. Скорость колонны – около тридцати километров в час.

– Опознавательные знаки? – сухо спросил Никитин.

– Никаких, ваше сиятельство. Ни флагов, ни знаков различия. Разведка не может идентифицировать принадлежность. Но техника тяжёлая – бронетранспортёры, грузовики с усиленной бронёй, несколько единиц, которые по силуэтам похожи на…

– На что? – Никитин наконец поднял глаза.

Офицер сглотнул:

– На танки, ваше сиятельство.

В штабе стало тихо. Никитин выпрямился и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на карту, где красным пунктиром была отмечена траектория движения неизвестной колонны. Красная линия тянулась от Москвы и упиралась в Петербург.

Вот оно. То, чего он боялся больше всего. То, о чём думал час назад за семейным столом, держа в руке бокал с вином и глядя на улыбающуюся невестку.

– Поднимайте всех, – сказал он.

Путь от штабного корпуса до вертолётной площадки занимал три минуты. Никитин прошёл его за две, и за эти две минуты увидел достаточно, чтобы понять: люди напуганы.

У входа в казарму двое солдат спорили, размахивая руками – один тыкал пальцем в одну сторону коридора, другой в противоположную, и оба не знали где их взвод. Сержант, пробегавший мимо, споткнулся, выронил планшет и несколько секунд собирал разлетевшиеся бумаги трясущимися руками. В оружейной комнате кто‑то ронял магазины – металлический звон разносился по коридору, перемежаясь с руганью.

У выхода на площадку молодой лейтенант стоял с телефоном, прижатым к уху, и говорил быстрым шёпотом. Увидев Никитина, он побледнел, спрятал телефон и вытянулся. По его глазам Георгий понял – он звонил жене. Или матери. Неужели прощался?

Никитин прошёл мимо, ничего не сказав. Что тут скажешь? Он и сам не попрощался с семьёй. Просто встал из‑за стола и вышел.

На вертолётной площадке был слышен шум работающих двигателей. Дождь начался двадцать минут назад и капли стучали по бетону, смешиваясь с рёвом турбин. Три вертолёта стояли в ряд, и у каждого суетились техники, проверяя последние системы.

Никитин забрался в головной борт, за ним следом влезли два генерала – Фомин и Черкасов, оба с серыми лицами и с папками документов, которые они зачем‑то взяли с собой, словно бумаги могли помочь против танковой колонны. Георгий сел и пристегнулся.

Вертолёт оторвался от земли и Никитин посмотрел вниз через иллюминатор.

Под ним разворачивался механизм, который он приводил в действие одной короткой фразой двадцать минут назад. Колонны техники выползали из ангаров, пехота грузилась в транспорт, на перекрёстках стояли регулировщики с фонарями, направляя потоки машин. Тысячи людей, сотни единиц техники – всё это двигалось, рычало, гудело и перемещалось в одном направлении.

Именно так выглядит начало войны, – подумал Никитин и отвернулся от иллюминатора.

– Ваше сиятельство, – Фомин развернул карту на коленях. – Мы выдвинули заградительные позиции на Пулковских высотах. Если они продолжат движение, через сорок минут мы их встретим. Два полка уже на месте, артиллерия разворачивается.

– Связь с колонной установили? – спросил Никитин.

– Пытались, – подал голос Черкасов. – Они не отвечают ни на одной частоте. Молчат.

– Или у них нет военных раций, – тихо сказал Никитин, но генералы его не услышали за гулом двигателей.

Через двадцать минут полёта штурман повернулся к ним:

– Господин генерал, визуальный контакт с колонной. Прямо по курсу.

Никитин посмотрел вперёд и замер.

Он ожидал увидеть колонну. Он увидел реку. Бесконечную реку из огней, которая текла по шоссе от горизонта, теряясь в дождевой мгле. Фары, тысячи фар, выстроенные в два ряда, заливали мокрый асфальт жёлтым светом, и в этом свете блестели мокрые борта бронетехники, кузова грузовиков, тенты и брезент.

– Мать честная… – прошептал Фомин, вцепившись в подлокотник. – Это сколько же их…

– Разведка докладывала о двухстах единицах техники, – Черкасов побледнел и быстро листал свои бумаги, словно надеялся найти в них ответ. – А тут наверное раза в три раза больше.

– Откуда у москвичей столько? – не унимался Фомин. – У них же нет армии!

– У них есть деньги, – ответил Никитин, не отрывая взгляда от колонны под ними. – Очень много денег.

– Георгий Викторович, – Черкасов собрался с духом, – если они не остановятся на Пулковских высотах, мне нужен приказ открыть огонь. Нужно понимать наши правила…

– Никаких правил, – оборвал его Никитин. – Сажайте вертолёт.

Оба генерала уставились на него.

– Куда сажать? – не понял Фомин.

– Перед колонной. На шоссе, – холодно произнёс граф, не сводя взгляда с колонны.

– Ваше сиятельство, вы не можете… – начал Черкасов.

– Я хочу поговорить с тем, кто ведёт эту колонну, – оборвал его Никитин.

– Поговорить?! – Фомин привстал с места, но вертолёт резко нырнул вниз и он упал на своё место. – Георгий Сергеевич, там неопознанная вооружённая колонна из нескольких сотен единиц техники, которая движется на столицу и не выходит на связь! Это не ситуация для разговоров, это ситуация для…

– Для чего? – Никитин повернулся к нему. – Договаривайте, Фомин.

Генерал осёкся.

– Я выйду и поговорю с ними, – спокойно сказал Никитин. – Лично.

– Это самоубийство! – Черкасов вскочил, насколько позволяли ремни. – Если с вами что‑то случится…

– Вы забыли, каким родовым даром я обладаю? – Никитин холодно посмотрел на него и Черкасов осёкся.

Дар сверхрегенерации. Никитины восстанавливались после ранений, которые убивали обычных людей. Пули, осколки, ожоги – всё это было для Георгия неприятностью, но не угрозой. Именно поэтому Никитины были потомственными военными – не потому что любили войну, а потому что могли себе позволить не бояться её.

– Сажайте вертолёт, – повторил Никитин.

Фомин и Черкасов переглянулись, и в их взглядах читалась одна и та же мысль: он сошёл с ума.

– Экипаж! – крикнул Фомин в сторону кабины. – Не выполнять! Это безумие, мы не имеем права рисковать жизнью высшего руководящего состава!

Вертолёт продолжал снижение.

– Я сказал – не выполнять! – повторил Фомин, повышая голос.

Из кабины пилотов, не оборачиваясь, раздался спокойный голос:

– Вижу подходящий участок шоссе в двух километрах впереди колонны. Захожу на посадку.

Фомин побагровел:

– Пилот, вы что, не слышали мой приказ?!

– Слышал, господин генерал, – ответил голос из кабины. – Но за штурвалом этого вертолёта – капитан Александр Георгиевич Никитин, и приказы главы моего рода имеют для меня первостепенный приоритет.