Бумажная империя. Гепталогия (СИ) - Жуков Сергей

– Это мы попросили Павла Алексеевича приехать, – негромко сказал финансовый директор, и в его голосе была такая спокойная уверенность, что Роман осёкся.

Юсупов‑старший обвёл взглядом стол. Двенадцать лиц, двенадцать человек, которых он когда‑то нанимал, учил, продвигал. Некоторые работали с ним по двадцать лет. Они смотрели на него сейчас так, как смотрят на человека, которого давно ждали.

– Павел Алексеевич, – Кравцов поднялся. – Совет директоров единогласно просит вас вернуться и возглавить компанию. Мы понимаем, что обстоятельства вашего ухода были…

– Нет, – сухо отрезал Юсупов.

Зал замер. Кравцов застыл на полуслове. Даже Роман, готовивший очередную тираду, закрыл рот.

– Я не вернусь, – Павел Алексеевич прошёл к окну и встал, заложив руки за спину. – Не потому что не хочу и не потому что не могу. А потому что это будет шаг назад. Моё время прошло, и если я сяду в это кресло снова, то через десять лет мы окажемся ровно там же, потому что за мной снова не будет никого, кто сможет продолжить.

– Но Павел Алексеевич… – начала директор по развитию.

– Я пришёл не для того, чтобы вернуться, – он повернулся к ним. – Я пришёл, чтобы предложить вам человека, который сделает это лучше меня.

Повисла тишина. Юсупов посмотрел на дверь.

– Кристина, заходи.

Дверь открылась и в зал вошла молодая женщина в строгом сером костюме. Кристина Юсупова была похожа на отца – те же глаза, тот же подбородок, та же привычка оценивать помещение одним взглядом, прежде чем сделать первый шаг.

– Вы шутите? – взорвался Роман. – Она ничего не смыслит в…

– Она последние три года управляла цифровым подразделением и вывела его в прибыль, пока ты разваливал всё остальное, – ровным голосом произнёс Павел, даже не повернувшись к сыну. – Она знает каждого сотрудника, каждый контракт и каждую цифру в отчётности. И в отличие от тебя, она не позволит ни одному постороннему человеку диктовать ей, что печатать в её газетах.

Кристина остановилась у стола и посмотрела на совет директоров. Она не улыбалась и не волновалась. Она просто стояла и ждала, и в этом ожидании было больше уверенности, чем во всех криках Романа за последние четыре месяца.

– Я не прошу вас доверять мне, – сказала она. – Я прошу дать мне три месяца. Если за это время результаты не начнут улучшаться, я уйду сама.

Представители совета директоров переглянулись.

– Голосуем, – сказал финансовый директор.

Через минуту было решено. Одиннадцать голосов – за, один – воздержался. Роман не голосовал. Он сидел в своём кресле и смотрел на сестру, на отца, на людей, которые только что отняли у него всё, и на его лице сменяли друг друга ярость, обида и что‑то похожее на облегчение, которое он ни за что бы не признал.

Павел Алексеевич подошёл к дочери, положил руку ей на плечо и тихо, так чтобы слышала только она, сказал:

– Не повторяй моих ошибок. Запоминай их имена.

Потом он развернулся и вышел из зала, не оглядываясь. У него была газета, которую нужно было сдавать в печать к утру, и корректор Наталья Сергеевна, перед которой он до сих пор не извинился.

***

        Центр города. Вечер      

Они шли по набережной, и Мечников говорил о погоде.

– Завтра обещают потепление, – сказал он, глядя прямо перед собой. – Градусов до пятнадцати. Можно будет открыть окна в клинике, а то пациенты жалуются то на духоту, то на кондиционеры. Их хлебом не корми – дай пожаловаться…

Вера молчала. Она шла рядом, держа его под руку, и смотрела не на небо и не на реку, а на бронетранспортёр, стоящий на перекрёстке. Возле него курили трое солдат в полной экипировке.

– А ещё Семёновна из терапии принесла варенье, – продолжал Мечников тем нарочито бодрым тоном, которым врачи разговаривают с тяжёлыми больными. – Из крыжовника. Говорит, по рецепту бабушки. Я попробовал, вполне съедобно, хотя сахара она не пожалела.

Они прошли мимо ещё одного поста. Два солдата стояли по сторонам шлагбаума и провожали прохожих настороженными взглядами. Прохожих, впрочем, было немного – большинство жителей района предпочитали сидеть дома.

– Всеволод, – тихо сказала Вера.

– М? – он повернулся к ней и увидел её лицо.

– Я не глухая и не слепая, – она остановилась и высвободила руку. – Вокруг танки, солдаты, половина магазинов закрыта, а ты рассказываешь мне про варенье из крыжовника.

– Вера, это просто учения, я же объяснял… – попытался объяснить он.

– Хватит, – её голос дрогнул и она сжала кулаки. – Хватит мне врать.

Мечников замолчал. Слово "врать" ударило его так, словно она дала ему пощёчину. Он стоял перед женщиной, которую любил больше всего на свете, и которой врал каждый день на протяжении долгих лет, и это короткое слово из пяти букв вместило в себя всё – и стёртую память, и тайну происхождения её сына, и его собственное молчание, которое с каждым днём становилось всё тяжелее.

– Я вижу что происходит, – Вера смотрела на него и в её глазах стояли слёзы. – Я вижу эти газеты. Я вижу фамилию моего сына на каждой первой полосе. Я вижу военных на наших улицах. И я вижу, как ты каждый вечер приходишь ко мне и делаешь вид, что всё нормально.

– Вера, я не могу…

– Не можешь или не хочешь? – она шагнула к нему. – Всеволод, он мой сын. Мой. И что бы там ни происходило, я имею право знать.

Мечников стоял и молчал. Мимо них прошёл патруль – четверо солдат с автоматами. Вера даже не повернула головы.

– Скоро всё решится, – наконец сказал Мечников, и это были первые честные слова за весь вечер. – Я не могу рассказать тебе всё, потому что это не моя тайна. Но скоро всё решится, и тогда ты узнаешь правду. Всю правду.

– Когда это скоро будет? – её голос сорвался.

– Скоро… – тихо ответил он.

Вера смотрела на него, и по её щекам текли слёзы, и она не вытирала их, потому что обе руки были сжаты в кулаки.

– Всеволод, – прошептала она, – во что ты втянул моего сына?

Мечников не ответил. Он шагнул к ней, обнял и прижал к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь и её плечи затряслись от беззвучного плача. Он стоял, держал её, гладил по волосам и молчал, потому что любые слова сейчас были бы ложью, а лжи между ними и так было слишком много.

Мимо прогрохотал военный грузовик. Солдат на посту переключил рацию. Где‑то за домами взлетел вертолёт.

А они стояли посреди тротуара и держались друг за друга, двое немолодых людей в мире, который менялся слишком быстро.

***

        Букингемский дворец. Лондон      

– Дублин держится, но Корк мы потеряли, – министр обороны стоял у карты и голос его был сух, как рапорт о потерях. – Австрийцы зашли на наш задний двор, перебросили свежие части через Ла‑Манш и закрепились на южном побережье Ирландии. Они пообещали Ирландцам независимость и местные сражаются плечом к плечу с австрийцами. Наши гарнизоны отступают на север.

Королева сидела в кресле и слушала. Камин потрескивал, за окнами темнел Лондон, и обстановка в кабинете была бы почти уютной, если бы не красные стрелы на карте, показывающие направления австрийских ударов.

– Потери? – спросила она.

– Существенные, Ваше Величество. Два полка понесли тяжёлые потери под Корком, ещё один практически перестал существовать как боевая единица. Австрийцы воюют так, словно им нечего терять, и у них, похоже, неограниченные запасы снарядов, отчитался министр.

– Русские снаряды, – уточнила Королева.

– Так точно. Поставки из России не прекращаются, конвои идут через Средиземное море под прикрытием русского флота. Пока Россия снабжает Австрию, мы воюем не с одной страной, а с двумя.

Министр обороны замолчал и посмотрел на министра иностранных дел, который стоял у камина и, в отличие от своего коллеги, выглядел абсолютно спокойным.

– Ситуация тяжёлая, но контролируемая, – сказал министр иностранных дел, и в его голосе звучала уверенность человека, который знает то, чего не знают другие. – Нам нужно продержаться совсем немного.