Бумажная империя. Гепталогия (СИ) - Жуков Сергей

Никитин позволил себе едва заметную улыбку. Сын даже не обернулся – просто сделал то, что считал правильным. Когда Георгий увидел его в кабине перед вылетом, он ничего не сказал. И Александр ничего не сказал. Они просто кивнули друг другу, потому что всё было понятно без слов.

Вертолёт пошёл на снижение. Фомин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, а Черкасов вцепился в свои бумаги так, что костяшки побелели.

Машина коснулась мокрого асфальта и Никитин резко отстегнул ремни. Александр заглушил двигатели, и когда лопасти замедлились, наступила тишина, в которой был слышен только шум дождя, бьющего по металлической обшивке.

Никитин открыл дверь и спрыгнул на шоссе. Дождь тут же ударил в лицо, холодный и плотный. Он обернулся – Александр уже стоял рядом, в лётной куртке, без шлема, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

– Я не просил тебя выходить, – сказал Георгий.

– Ты и не запрещал, – ответил сын.

Никитин посмотрел на него, потом на вертолёт, где за мутным стеклом виднелись бледные лица Фомина и Черкасова, которые и не подумали выйти.

– Пойдём, – сказал он и зашагал навстречу колонне.

Они шли по мокрому шоссе вдвоём, отец и сын, и за их спинами стоял вертолёт, а впереди, в пелене дождя, нарастал гул сотен двигателей и приближался свет тысяч фар.

Колонна остановилась в трёхстах метрах от них. Двигатели продолжали работать, фары горели, и в их свете дождь превращался в сплошную стену из золотых нитей. Никитин и его сын стояли на пустом шоссе, два силуэта в луче фар, и ждали.

Где‑то в хвосте колонны загудел клаксон, потом ещё один, и звук пошёл по цепочке, пока не затих.

Головная машина – огромный бронированный тягач с московскими номерами – мигнул фарами три раза. Дверь со стороны пассажира открылась и на мокрый асфальт тяжело спрыгнула массивная фигура.

Даже в темноте и дожде Морозов был узнаваем. Огромный, широкоплечий, в военном кителе и меховом плаще, наброшенном на плечи, он шёл навстречу Никитину так, как ходят люди, привыкшие что дорогу уступают им, а не они. За его спиной из машины вылез ещё один человек – невысокий, в длинном пальто и с тростью. Никитин сразу же узнал его. Демидов. Старик шёл медленно, опираясь на трость, и дождь стекал по полям его старомодной шляпы.

Четверо мужчин остановились посреди шоссе, между вертолётом и колонной, между армией и купечеством, между Петербургом и Москвой.

Никитин смотрел на Морозова. Морозов – на Никитина. Дождь хлестал по лицам, по плечам, по мокрому асфальту, и в свете фар их тени вытягивались и переплетались.

Георгий знал, что сейчас, в эту секунду, сотни людей с обеих сторон держат пальцы на спусковых крючках. Его солдаты, занявшие позиции на Пулковских высотах, смотрят в прицелы на колонну. Люди Морозова, сидящие в бронетехнике, готовы открыть огонь при первом выстреле. Один неверный жест, одна случайная очередь – и всё полетит к чертям.

Никитин коротко кивнул.

Морозов улыбнулся – широко, по‑московски, всем лицом – и протянул руку.

Рукопожатие было крепким, настоящим, таким, после которого болят пальцы.

– Рад, что вы с нами, – хмыкнул Морозов.

Никитин высвободил руку и ответил:

– Я не с вами. Я со своими людьми. А они поверили в Уварова.

Морозов чуть наклонил голову, принимая ответ, а Демидов, стоявший чуть позади, негромко произнёс:

– Разумная позиция, генерал. Значит, договоримся.

Никитин посмотрел на старика, а затем обернулся туда, где за стеной дождя, в темноте стояли его войска. Те, кто пошёл за ним. И те, кто не пошёл и остался верен Императору. Армия раскололась, и он знал об этом ещё до того, как колонна москвичей появилась на горизонте.

Не все поддержали. Далеко не все. Два полка отказались выполнять приказ о выдвижении, командиры сослались на необходимость получить подтверждение из Зимнего. Ещё один полк выдвинулся, но встал на полпути и ждал, чем всё закончится, готовый примкнуть к победителю. Только те, кто был рядом, кто знал Никитина лично, кто видел его глаза и слышал его голос – лишь они пошли без вопросов.

Этого было достаточно, чтобы не начинать войну. Но недостаточно, чтобы её выиграть, если до этого дойдёт.

– Ваши люди вооружены? – спросил Никитин у Морозова.

– А как же, – усмехнулся тот.

– Пускай спрячут оружие, – сказал Никитин. – Мы входим в Петербург вместе. Но входим мирно, без единого выстрела и без единого поднятого ствола. Если хоть один из ваших москвичей пальнёт в воздух от радости, я лично разверну всю вашу колонну обратно.

Морозов хотел было возразить, но Демидов положил руку ему на плечо:

– Генерал прав, Михаил Игнатович. Мы приехали показать силу, а не применить её. Пусть прячут.

Морозов вздохнул, но кивнул.

Никитин повернулся к вертолёту, где за стеклом всё ещё сидели Фомин и Черкасов:

– Александр, – не сводя взгляда с вертолёта обратился он к сыну.

– Да, отец.

– Передай генералам, что стрелять не нужно. И что им пора выходить, а то неудобно перед москвичами, – и, помолчав, добавил: – И позвони маме. Скажи, что у нас всё хорошо.

Глава 22

        Штаб‑квартира медиа‑холдинга Юсуповых      

– Вы не имеете права! – голос Романа Юсупова сорвался на визг. – Это моя компания! Мой отец передал её мне и только мне!

Зал заседаний совета директоров напоминал поле боя. Двенадцать человек сидели за длинным столом из красного дерева и все двенадцать смотрели на Романа с одинаковым выражением: смесь усталости, раздражения и брезгливости, которую уже не считали нужным скрывать.

– Роман Павлович, – заговорил Кравцов, финансовый директор, седой мужчина с папкой цифр, которую он принёс как улику на суд. – За четыре месяца вашего управления компания потеряла сорок процентов рекламных контрактов. Тиражи трёх из пяти ведущих изданий упали вдвое. Телеканал лишился двух крупнейших рекламодателей. А убытки за последний квартал превысили годовую прибыль. Годовую, Роман Павлович.

– Это временные трудности, – Роман вцепился в подлокотники кресла. – Рынок нестабилен, политическая ситуация…

– Политическая ситуация, в которую вы нас втянули, – перебила его директор по развитию – женщина с короткой стрижкой и взглядом хирурга. – Вы превратили наши издания в рупор чужой пропаганды. Вы публиковали материалы, которые не прошли ни одну проверку фактов. Вы позволили постороннему человеку диктовать редакционную политику и использовать наши площадки для личных целей.

– Я руководил так, как считал нужным! – Роман вскочил. – И если вам не нравится – можете уволиться! Все! Я найду новых!

– Мы не увольняемся, – спокойно сказал Кравцов. – Мы созвали внеочередное собрание акционеров с правом вынесения вотума недоверия действующему руководству.

Роман побледнел:

– Вы не посмеете. У меня контрольный пакет.

– У вас тридцать один процент, – Кравцов открыл папку. – Остальные шестьдесят девять распределены между членами совета, которые единогласно проголосовали за созыв этого собрания. Единогласно, Роман Павлович. Включая вашу сестру.

Роман открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом его лицо исказилось яростью:

– Кристина? Это всё она устроила?

В этот момент двери зала заседаний открылись.

Павел Алексеевич Юсупов вошёл так, как входил в любое помещение последние сорок лет – неторопливо, уверенно, занимая собой всё пространство. Он был в простом тёмном костюме, без галстука, и выглядел так, словно зашёл на минуту проведать старых знакомых.

– Кто его сюда впустил? – взвизгнул Роман, тыча пальцем в отца. – Охрана, выведите постороннего. Он больше не имеет права здесь находиться.

Павел Алексеевич остановился посреди зала и посмотрел на сына. Не с гневом и не с презрением, а с той тяжёлой, каменной усталостью, которая бывает у людей, наблюдающих как рушится дело всей их жизни.