Император Пограничья 21 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Стабильно, — сообщил он после паузы. Фонарик щёлкнул, погас. — Давление сто двадцать на семьдесят пять. Пульс шестьдесят восемь. Зрачки реагируют. — Ещё одна пауза. — Dio mio, она это сделала.

Последнюю фразу он произнёс почти шёпотом.

Полина сидела на полу, привалившись спиной к ножке кровати. Тело онемело от макушки до пяток. Резерв был почти пуст. Перед глазами плыли тёмные пятна.

Всё это время Лидия держала дочь за руку. Хватка была слабой, пальцы подрагивали, но она не отпускала. Из уголка закрытого глаза скатилась слеза, прочертив дорожку по щеке. Лидия лежала неподвижно в кресле. Она не сопротивлялась и не кричала. Раненое животное, не до конца понимающее, что с ним происходит, держалось за единственное знакомое, любимое существо и храбрилось от его близости.

Потом Лидия открыла глаза.

Полина замерла. Она увидела то, чего не видела годами. Взгляд матери был ясным. Не мутным, не пустым, не настороженным. Ясным. Зрачки медленно обвели палату — кресло, стол, цветы на подоконнике, силуэт Альбинони у окна, — и остановились на лице дочери, сидящей на полу у кровати.

Лидия попыталась что-то сказать. Губы двигались, но голос не слушался — слишком долго она была не собой. Из горла вышел хрип, потом тихий звук, похожий на начало слова «дочка».

Полина понимала: опухоль ещё не мертва. Ткань будет отмирать дни, может быть, недели, и только после этого давление на мозг начнёт ослабевать по-настоящему. То, что она видела сейчас, было не исцелением, а вспышкой — короткое окно ясности, пробившееся сквозь болезнь, как луч через грозовые облака. Окно, которое захлопнется. И откроется снова. И с каждым разом будет оставаться открытым чуть дольше, пока однажды не останется открытым насовсем.

Девушка поднялась на колени и обняла мать. Лидия замерла в её руках, хрупкая и лёгкая, как высохший лист. Потом её здоровая левая рука медленно поднялась и легла дочери на спину.

Альбинони отвернулся к окну. Какое-то время он стоял неподвижно, глядя на мокрые ветки деревьев за стеклом. Потом извлёк из кармана платок, шумно высморкался и принялся изучать показания тонометра с преувеличенным вниманием, хотя цифры на шкале расплывались у него перед глазами.

Фары высвечивали двадцать метров грунтовки перед капотом, и дальше начиналась темнота. Колонна из множества грузовых машин шла с интервалом в сорок метров, габаритные огни передней мерцали в зеркале заднего вида тусклыми красными точками. Вокруг нас, почти невидимая в ночи, лежала дорога на Владимир, не доезжая до которого, мы свернём на Угрюм.

Я сидел на заднем сидении Муромца, привалившись правым плечом к двери, и смотрел на затылок Федота. Обычно в дороге он вёл себя иначе. Бормотал что-то себе под нос, поправлял зеркало, спрашивал, далеко ли до следующей остановки, или уточнял порядок колонны. Привычки человека, который привык заполнять тишину мелкими действиями, потому что тишина на марше означает неприятности.

Сейчас он молчал. Руки лежали на руле ровно, без суеты, взгляд упирался в полосу света впереди, челюсти были сжаты так, что на скулах проступали желваки. Через Воинскую связь я ощущал его состояние: не страх, не острая душевная боль, а что-то тяжёлое и плотное, лежащее на дне, как камень в колодце. Так ощущается человек, который носит внутри груз, к которому привык, но от которого не может избавиться.

Ещё я заметил, что Федот время от времени потирал костяшки правой руки, лежавшей на руле. Большим пальцем левой проводил по суставам, словно разминая ушиб, которого не было. Раньше я за ним такого не наблюдал. Появилось в последнем походе.

— Дорогу после дождей развезло, — произнёс я. — После Собинки придётся аккуратнее.

— Угу, — отозвался Федот, не поворачивая головы.

— Родион говорил, что мост у Крутояка тоже подмыло.

— Угу.

Односложный ответ, и снова тишина, нарушаемая гулом мотора и стуком мелких камней по днищу. Я не стал продолжать. Подождал минуту, другую, глядя на лес за окном, на чёрные силуэты елей, проплывающие мимо. Федот молчал. Привычных бытовых вопросов не последовало. Он даже не заметил, что наша скорость начала постепенно падать, что сокращало дистанцию до идущего сзади грузовика, пока тот не побибикал, и тогда охотник спохватился и прибавил газу.

Вывести его на разговор не получится. Федот умел молчать. Когда ему было хорошо, он молчал спокойно. Когда плохо, молчал упрямо. В этом упрямом молчании мог просидеть неделю, месяц, год, пока ему не прижмёт настолько, что деваться некуда. Ждать, пока прижмёт, я не собирался.

— Ты с Белоруссии сам не свой, — сказал я. — Что случилось?

Боец не ответил. Пальцы на руле чуть сместились, перехватили его плотнее. Прошло секунд пять.

— Всё нормально, княже, — произнёс он ровным голосом. — Устал просто. Поход долгий был.

Я промолчал. Не стал спорить, не стал переспрашивать, не стал кивать. Просто молчал. И Федот почувствовал, что не прокатило. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понимать: когда я задаю прямой вопрос и получаю отмазку, я не забываю вопрос. Я жду.

Тишина длилась минуту. Потом ещё одну. Машина покачивалась на ухабах, свет фар прыгал по неровной дороге. Федот смотрел вперёд, и я видел, как он несколько раз открывал рот и закрывал, не произнеся ни слова.

Потом заговорил. Глухо, не отрывая глаз от дороги.

— Семерых потеряли, — сказал он. — За один бой. Семерых ребят.

Я не перебивал. Он говорил медленно, подбирая каждое слово, будто каждое из них было острой галькой, что резала рот.

— Лёха Сотников. У него жена, Дарья. На четвёртом месяце. Он перед выходом из Угрюма сапоги ей новые заказал в магазине, просил у сынка Степана-мельника, чтобы к возвращению были готовы. Говорил, ноги у неё от беременности отекают, а старые жмут, — Федот помолчал. — Матвей Ильин. Обещал матери новый дом построить. Говорил, что самого Штайнера уломает ему чертёж нарисовать. Чтоб два этажа было, да с каменным подвалом.

Пальцы правой руки снова сместились на руле, и левый большой палец прошёлся по костяшкам. Привычный жест, которого он, похоже, сам не замечал.

— Славка Петухов, — продолжил Федот. — Двадцать два года. За день до той битвы хвалился мне, что младший брат его, Мишка, лучшим в классе стал по оценкам. Сидел напротив, жрал кашу и улыбался, как дурак счастливый. Через сутки ему каменное копьё грудь разворотило.

Он замолчал, и молчание тянулось долго. Гудел мотор, стучали камни, покачивался свет фар.

— Я их вижу, — сказал Федот. — Каждую ночь. Закрываю глаза и вижу. Не бой вижу, а вот это: Лёха сапоги обсуждает, Матвей про чертёж придумывает, Славка про брата рассказывает. И они все… живые, княже. Во сне живые. Утром просыпаюсь, и на секунду не могу вспомнить, что их нет.

Я слушал. Сосны за окном сменились березняком, белые стволы мелькали в темноте, как частокол. Федот говорил ровно, как на докладе, без надрыва, без дрожи в голосе. Костяшки на руле побелели.

— Может, оно и прошло бы, — продолжил охотник после паузы. — Люди гибнут, война. Я понимаю. Только одно не отпускает.

Он снова замолчал. Я ждал.

— Они погибли, потому что ими командовал я.

Вот оно. Я не показал виду, что услышал именно то, чего ожидал, и продолжал молчать.

— Я не про конкретный приказ, — Федот покачал головой, не оборачиваясь. — Не могу ткнуть пальцем и сказать: вот тут ошибся. Может, и ошибся где-то, я не знаю. Дело в другом. Кузьмич, который сейчас в Стрельцах подполковником стал, двадцать лет отслужил. Кирьян из нового набора две войны прошёл. Севастьян в сапёрном деле такого навидался, что мне и не снилось. Любой из них на моём месте, может, принял бы другие решения. И эти семеро были бы живы. Я не знаю какие решения. В том и мука, Прохор Игнатьевич. Я не знаю, что именно нужно было сделать иначе. Знаю только, что деревенский охотник, который до встречи с тобой зайцев гонял и медвежьи следы читал, не должен командовать гвардией. Полгода в Перуне и пара лет рядом с тобой. Вот и весь мой послужной список, и его не хватает. Не хватает, м-мать его! — со злобой глухо завершил он.