Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр

И ещё в операционной стоял тот, кого не видел никто, кроме меня. Хранитель Пекина занимал собой полстены у окна, чёрно-белая гора вросла в кафель по плечи, и по его неподвижности я понимал, что дышать он сегодня будет вместе с нами.

Чен ждал меня у стола, справа, на месте первого ассистента. Мы встретились глазами поверх масок, он коротко наклонил голову, я ответил тем же. Всё, что можно было сказать друг другу, мы сказали на разборе, над снимками, за три часа до всего этого. Дальше говорили руки.

Сёстры лежали на спине, укрытые до подбородков, головы рядом на сдвоенных подголовниках. Девятнадцать лет они спали именно так, щека к щеке, и наркоз ничего в этой позе не изменил. Общий живот, обработанный до красноты, светился в прорези операционного белья, и посреди него бледной запятой лежал старый рубец, метка той ночи, когда над этой печенью уже стояли хирурги.

План я проговорил вслух, по этапам, для протокола и для людей, которым предстояло провести день у этого стола. Первый этап, доступ и ревизия. Второй, иссечение мёртвого и разметка. Третий, разделение печени с обработкой моста. Четвёртый, забор доли из массива Мэй с сосудистой ножкой. Пятый, пересадка доли Лань, анастомозы на её собственное русло. Филипп догонял меня на полфразы, и по лицам я видел, как этапы ложатся в головы, третий и четвёртый принимали молча, а на пятом кое-кто из бригады всё-таки поднимал глаза, все выучили план наизусть и всё равно не до конца в него верили.

— Вопросы, — сказал я. Вопросов не было. — Время. Начали.

Я провел широкий разрез, обходя старый рубец слева, по здоровой коже. Скальпель у меня в руке шёл ровно, кожа расходилась за лезвием, Чен следом промакивал и коагулировал точки, без команды, на опережение. Подкожная клетчатка, апоневроз, у сросшихся животов он перестроен, тяжи идут косо, я резал по слоям и вслух называл каждый, под запись и для двух бригад у изголовий.

В голове, глубже любых наушников, зазвучал голос Фырка.

— Я на месте, двуногий. Сижу над рекой, как договаривались. Докладываю. Река спокойная, берега держат. Та, что справа от меня, дышит ровно, сердце у неё стучит сильно, даже зло. У тихой сердечко жиже, трепыхается, но своим ходом. Пока всё, как ночью смотрели.

Мысленного ответа он не ждал, мы отработали этот порядок, он докладывает, я режу, вопросы задаю, когда нужны.

Брюшину я вскрывал осторожно, на зажимах, у таких пациентов под ней всё лежит иначе. Края развели, установили ранорасширитель, кольцо встало над животом, крючки легли, и операционное поле раскрылось во всю ширину, от рёберных дуг до общей на двоих пупочной области.

Чен работал точно. За два часа доступа он ни разу не попросил инструмент дважды, ни разу не потянул ткань в сторону от моей линии, и его пинцет промакивал ровно ту точку, которая мешала бы мне следующим движением. Много лет этот человек ждал возвращения к этому столу, и по скупости его движений, по этой выверенной за десятилетия экономии я видел класс, который не подделаешь никакими званиями.

Печень открылась нам на сто сороковой минуте.

Мы развели последние спайки, отвели общий сальник, и она легла под лампами целиком, огромная, одна на двоих. Слева её массив уходил под рёбра Мэй, вправо, к Лань, тянулся истончённый край, и между ними, как я и щупал руками, лежал мост, плотная перемычка шириной в ладонь.

Я стоял над ней и сверял живое с ночными снимками. Пока реальность совпадала с плёнкой.

— Ревизия, — сказал я. — Смотрим всё.

Ревизию я вёл руками и глазами, сантиметр за сантиметром, и с каждым сантиметром у меня внутри холодело.

Ангиография не солгала, она просто устарела. За те двое суток, что прошли от съёмки до стола, некроз ушёл вперёд. На плёнке тусклые поля жались к мосту, отдавая массиву Мэй почти весь левый купол, а под моими пальцами мёртвая зона тянулась дальше, языки серо-жёлтой ткани вгрызались в бурую паренхиму там, где по снимкам лежало здоровое. Я вёл ладонь по краю, здоровая печень пружинила, мёртвая проседала под пальцами и обратно не поднималась.

— Двуногий, — голос Фырка потерял всю утреннюю сытость. — Река обмелела. Берега сохнут. Гниль пошла дальше, на два моих прыжка дальше, слышишь? Амбары по левому берегу стоят пустые, в них уже никто ничего не возит.

Я слышал. Пальцы мои дошли до линии, которую я рисовал в блокноте, до границы будущего трансплантата, той живой доли, которую я собирался взять у Мэй и отдать Лань. По плану донорский кусок лежал в чистой зоне, с запасом в три сантиметра от некроза.

Запаса больше не было. Мёртвый язык заходил на территорию трансплантата, съедая его почти наполовину, и то, что оставалось живого, на новую печень для взрослого человека уже не тянуло. Тянуло на отсрочку, на месяцы, если повезёт.

Арифметика перестроилась, и итог её мне сильно не понравился. Взрослому человеку, чтобы жить, нужно процентов сорок расчётного объёма печени, ниже тридцати начинается недостаточность, из которой выбираются единицы.

Ночью я кроил долю для Лань с запасом, оставляя Мэй добрых две трети живой ткани. Теперь некроз съел часть моего донорского куска, и добирать недостающее предстояло из глубины здорового массива, у самой Мэй.

Каждый лишний грамм был риском. Я двигал в уме границу туда и обратно, и в лучшем раскладе обе сестры выходили с этого стола на нижней кромке допустимого, без всякого запаса, впритык. Утром я вёз сюда операцию с одной неизвестной, сейчас неизвестных стало две, и уравновешивались они друг о друга.

Я поднял глаза. Чен смотрел на то же самое.

Он видел это без моих объяснений, читал поле так же, как я, его глаза встретили мои. Мы простояли так некоторое время, два человека над раскрытым животом, и успели проговорить всё, риск для Мэй только что вырос втрое, отступать некуда, ткань на столе живёт по своему календарю.

А потом его рука дрогнула.

Пинцет остановился над полем, на полпути к салфетке. Я проследил его взгляд, он упирался в мост, в серую перемычку между сёстрами, я знал, что он видит. Ту же операционную, только на несколько лет моложе, тот же стол, вскрыли, а там хуже, чем ждали, и старшие в бригаде опускают руки одну за другой. Та ночь начиналась ровно с этого.

— Профессор, — сказал я. Голос у меня вышел жёсткий, без единой лишней ноты. Филипп перевёл. — Зажим. Работаем с некрозом. Пересчёт долей по ходу. Идём дальше.

Филипп у стены продолжил переводить и осёкся, Чен уже кивнул. Его пинцет ожил, пошёл вниз, к полю, и лёг точно туда, куда требовалось. Сестра подала зажим.

Мы начали иссекать мёртвое.

Следующие два часа мы работали, как работает хорошо смазанный станок, без рывков и пауз.

Мёртвую ткань я снимал слоями, от края к мосту, каждый срез уходил в лоток на гистологию, сестра считала салфетки вслух, по-китайски, и Филипп вполголоса дублировал счёт.

Кровопотерю я держал в уме против часов, к четвёртому часу набежало шестьсот миллилитров на двоих, для такого поля цифра приличная. Аспиратор гудел, биполярный пинцет пощёлкивал в руках Чена, и над всем этим двумя разными голосами пищали мониторы, левый чуть быстрее правого, у Мэй сердце и в наркозе работало злее.

Каждые полчаса с двух сторон стола докладывали газы крови, я держал обе сводки в голове параллельно ходу ножа. У Мэй кислотность стояла как вкопанная, её организм тянул двойную нагрузку с запасом.

У Лань цифры плавали у нижней границы, лактат подрастал, помалу, на десятые доли, и анестезиологи грели её вторым одеялом с подогревом, у слабой сестры температура уползала вниз даже под лампами. Ничего критичного, всё в пределах, просто её тело напоминало нам каждые тридцать минут, на каком тонком льду оно живёт.

Разметку будущей линии резекции я вёл по живому, электродом, пунктиром и на каждой точке сверялся с докладом изнутри.

— Тут живое, двуногий, — бубнил Фырк. — Полы сухие, стены крепкие. Бери смелей… стоп. Стоп, говорю! Под тобой жила, толстая, идёт наискось, на два пальца глубже, чем ты чертишь. Обойди понизу.