Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

Два часа мы жили хорошо. Фон стоял высоко, клиника светлела, Тарасов сыпал докладами, и даже Зиновьева, обязанная сомневаться по должности, к четвёртому измерению диктовала цифры почти весело, что для неё было неслыханно.

К шести вечера всё кончилось.

— Пятый замер, — Зиновьева читала ровно, я всё понял до цифр. — Фон снижается. У всех двенадцати. Скорость падения… — она перепроверила, я слышал, как щёлкает измеритель. — Скорость падения вдвое выше фоновой. Илья, они падают вдвое быстрее исходного темпа. Мы их разогнали.

Лена уже кивала:

— Над манежем стягивается. Три точки, может, четыре. Они пришли на свет, Илья. Мы подняли людям фон, и их стало лучше видно.

Шестое измерение Зиновьева закрывала уже без комментариев, диктовала голые цифры, и под конец добавила одно, для протокола: «Прошу зафиксировать. Ухудшения относительно фона до пробы нет ни у кого. Мы не навредили».

К восьми вечера все двенадцать вернулись к исходным цифрам. Единственное утешение за день, препарат не навредил, он просто ушёл в дыру. Тарасов в эфире долго молчал. Сказал только, «Понял. Снимаю палату», и по голосу его было ясно, что два часа надежды он мне ещё припомнит.

Громов и Васнецов не врали. Итог пробы я записал в журнал одной строкой, синтетика, это вода в дырявое ведро, машина реагирует на подкормку усилением отбора.

В девять я отзвонился Государю, как обещал, подтверждая выводы Громова, синтетика на дистанции не работает, продолжать её как поддержку, ставку на неё не делать. Он выслушал, сказал «принято» и одно лишнее слово: «Жаль». По этому слову было слышно, что свои сорок восемь часов он считает так же, как я.

Грач дождался, пока я допишу журнал, и добил остальное цифрами:

— Считаю вслух, чтобы не было иллюзий. Держать город на синтетике при таком расходе означает объемы производства, которых не набрать и за год, я запросил у Громова мощности. Вывод прежний, нужен концентрат другого порядка, на порядки плотнее. Такой концентрат в природе существует, вопрос только в источнике, — он поджал губу. — И ответ на этот вопрос сегодня уже лежал на столе у Государя. Я не предполагаю, Илья. Я констатирую, что предложат другие, послезавтра, с цифрами не хуже моих.

На седьмой этаж я поднялся между пробой и ночными сводками, потому что понял, что другого времени не будет.

Сестра на посту встала мне навстречу и заговорила шёпотом, хотя коридор был пуст:

— Илья Григорьевич, хорошо, что вы пришли. Она не спит третью ночь. Засыпает на час и просыпается с криком, мы предлагали снотворное, отказывается. Говорит, под снотворным это досмотрится до конца, а она не хочет до конца.

Анна сидела у окна без книги. Дочитанный Чехов лежал на тумбочке, руки её лежали на коленях, она обернулась на звук открываемой двери спокойно.

— А, Илья, — сказала она. — Заходите. Чаю не предлагаю: то, что здесь называют чаем, вы пить не станете.

Я сел на стул напротив. Выглядела она плохо, желтизна под глазами, обмётанные губы, пальцы с обкусанными заусенцами.

На посту у сестры я по дороге посмотрел лист наблюдений: сон рваный, давление скачет, от препаратов отказ, дважды за ночь вызывала не сестру, а просила открыть окно. Окна не открывались, и в графе «примечания» дежурная писала: «беседовали».

— Сестра говорит, вы кричите по ночам.

— Сестра болтает, — она пожала плечами. — Кричу. Но это техническое. Память прорвалась, лекарь. Ваши коллеги утром прыгали от радости, писали в карту слово «положительная динамика». А я вам расскажу, как выглядит их динамика изнутри. Лезет подвал. Просто подвал, бетон, холодно, лампа под потолком. И мужик с приборами. Он со мной разговаривал, представляете. Очень вежливо, спрашивал про самочувствие и только после этого включал свою машину. Вежливость я запомнила лучше всего. Странно устроена голова, боль забыла, а «будьте любезны» помню. Не знаю этого мужика. Не хочу знать.

Она говорила без слёз, как перечисляют симптомы, и от этого было хуже, чем от любых слёз.

— Сколько это длилось, вы помните?

— Считала, — сказала она. — Дней там не было, окон тоже, я царапала счёт на стене. Не на настоящей, на своей, внутренней, настоящую мне было не достать. Досчитала до трёхсот с чем-то, потом сбилась и бросила. Бросать было обиднее всего, если хотите знать. Счёт был единственное, что там было моё.

Она вдруг встала, дошла до раковины в углу палаты, и её вырвало. Я налил воды из графина, подал. Она прополоскала рот, вернулась к окну и села, как будто ничего не произошло.

— Вот так, — сказала она. — Ваши радуются, что память возвращается, а меня от неё тошнит. Буквально. Организм у меня умнее лекарей, он эту память принимать отказывается, — она посмотрела в окно, на тёмный двор. — И я вам скажу, чего я боюсь, Илья, раз уж вы всё равно спросите. В этих кусках, которые лезут, есть ребёнок. Маленький. Мальчик, кажется. Я не вижу лица. Всё остальное вижу, подвал, приборы, вежливого, а лицо ребёнка, нет. И я боюсь того дня, когда он вспомнится. Не сам по себе, я бы рада. Он вспомнится вместе со всем остальным, одним куском, из того же подвала. Меня разорвёт, Илья. Я это чувствую так же ясно, как вашу дурацкую лампу над дверью.

Я молчал. Всё, что я мог бы сказать, начиналось со слов, которые говорить было нельзя, любое из них склеило бы её куски раньше времени, одним рывком, и её действительно могло разорвать.

Я сидел напротив собственной матери, слушал, как она боится вспомнить моё лицо, и молчал, потому что молчание было единственным назначением, которое тут работало.

Анна перевела взгляд с окна на меня и некоторое время рассматривала, со своим прежним прищуром.

— У вас за неделю лицо исхудало, — сказала она. — Плохо едите или плохо спите?

— Оба варианта.

— Врёте, что оба, — она чуть усмехнулась. — То есть оба правда, но там третье что-то. Глаза выдают, — она помолчала. — Ладно. Не моё дело. Только вот что. Вы ведь не проведать пришли. Проведывают с виноградом и глупостями, а вы сидите с пустыми руками и смотрите, как перед забором крови. Спросить что-то хотели и мнётесь у двери. Ну?

— Спрашивать я ничего не хотел, — сказал я. — А назначить назначу, раз уж пришёл с пустыми руками. Первое: снотворное вы зря отказываетесь пить. Есть схемы, после которых сновидений почти нет, досматривать будет нечего. Распишу вашему лечащему, попробуйте одну ночь. Не подойдёт — отмените, это ваше право. Второе: память не тяните. Не раскапывайте специально и не проверяйте себя на прочность. Полезло само, не разглядывайте: записали одной строкой в тетрадь, закрыли, позвали сестру. Голова склеит всё сама, когда будет готова. Ваша работа не торопить её.

— Тетрадь, — повторила она. — Надо же. Первое внятное назначение за неделю, остальные предлагали радоваться динамике, — она подумала. — Хорошо, целитель. Одну ночь попробую.

Я встал, сказал, что зайду послезавтра и проверю, как сработала схема, и вышел.

В одиннадцать вечера Семён Величко сидел в бельевой чистого модуля, единственном месте зоны, где можно было сесть, и сводил первичку для штаба.

Сутки выдались такие, что сводить приходилось в три захода, цифры расползались, пока он их писал. Между второй и третьей таблицей его дважды дёргали в приёмник, один раз на интубацию, один раз зря, и оба раза он возвращался к бумагам, забыв, на какой строке остановился.

Смена порога дала волну слабоодарённых, приёмник манежа за день принял шестьдесят одного человека, и Семён знал в лицо каждого четвёртого, санитары с соседних секторов, две лаборантки, фельдшер со скорой, знакомый ещё по Мурому. Болезнь пришла за своими, и своих становилось больше с каждой сводкой.

Аглая держалась. Тяжёлая, на качелях, но стабильная. Фон стоял, и у её койки бессменно сидел Тарасов. Капельницы он ставил сам, своими руками, сёстрам не доверял.

И Семён видел, как главный реаниматолог манежа, гроза трёх секторов, перед каждой заменой флакона перепроверяет назначение по бумажке, как первокурсник. Иван в детской качался, день вверх, полдня вниз.