Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

Про командировку Аглаи он больше не спрашивал, рисовал ей второй рисунок, на первом была утка. Первый Семён отнёс сам и прижал к стеклу бокса, чтобы Аглая увидела в следующую ясную минуту. Тарасов потом прилепил его к стеклу пластырем, картинкой к койке.

Семён закончил вторую таблицу и поймал себя на том, что между строчками считает сам, без бумаги. Не пациентов, пациенты были работой. Он прикидывал фон коллег, у Ордынской сильный, выше среднего, при нынешнем темпе подъёма планки суток пять запаса у Зиновьевой… он оборвал себя, посидел, глядя в стену, и понял, что через минуту начнёт считать собственный.

Он за эту математику ненавидел себя.

— Однако, чай, — сказали над ухом.

Коровин стоял рядом с термосом и двумя кружками. Где сибиряк добывал в красной зоне настоящий чай, оставалось загадкой тринадцатые сутки. Чай был горячий, крепкий, с какой-то травой.

— Ты чего тут высчитываешь, Сёма, — Коровин сел рядом на тюк с бельём. — По лицу вижу, не то считаешь. Однако брось. Наше дело какое, этих вытащить, тех принять. Остальное начальство посчитает, у него голова казённая.

Семён отпил, и мир немного встал на место. У Коровина это получалось лучше любого препарата, два слова и термос.

— Дядька мой сегодня у Государя сидел, — сказал Семён, чтобы сказать что-нибудь человеческое. — В экспертах. Вот вроде недавно только звонил, говорил, что на поправку пошел. А теперь вон, в экспертах сидит.

— Однако порода, — одобрил Коровин. — Один Величко наверху заседает, другой внизу бельё считает. Правильная семья, с обоих концов работает.

У поста их нашёл Тарасов, вышедший из бокса Аглаи размяться. Стянул перчатки, потёр глаза, взял протянутую Коровиным кружку.

— Слышал про пробу с антидотом? — спросил Семён. — Провал. Фон подняли, к вечеру всё слили обратно, ещё и с разгоном.

— Слышал, — Тарасов отпил, глядя на ряды коек. — Значит, командир ищет дальше. И найдёт. Он всегда так, сперва всё перепробует, что не работает, по списку. А после достанет то, что работает, откуда никто не ждал. Я с ним много повидал, порядок известный.

Вера Тарасова в командира держала зону не хуже кислорода, и тратить её на споры Семён не стал.

В полночь Семён собрал пакет для штаба, таблицы, журналы, ленты замеров. Подумал, вырвал из блокнота лист и написал от руки, печатными буквами, чтобы дошло без искажений:

«Илье и Грачу лично. Что бы вы там в штабе ни решали, решайте быстрее. У меня заканчиваются люди, которых можно спасти».

Лист он прикрепил сверху, под резинку, первым к прочтению.

Пакет из зоны привезли к часу ночи. Записку Семёна я прочитал первой, как он и рассчитывал, передал Грачу, и Грач, прочитав, молча положил её на середину стола, между нами тремя. Так она там и лежала весь разговор.

— Перебираем остатки, — сказал я. — Вслух, по одному, любую дурь. Вариант, закольцевать одарённых-добровольцев. Здоровые маги сливают Искру малыми долями, по графику, через накопитель, раздаём падающим. Донорство фона.

— Считал сегодня днём, — Грач даже не открыл планшет. — Не тот порядок величин. Смотри на цифры. Потребление машины я мерил по скорости падения фона у больных: порядка восьмисот полных резервов среднего одаренного в сутки, и это по нижней границе. Теперь доноры. Здоровый одаренный среднего ранга отдаёт без вреда для себя сотую часть резерва, потом сутки восстанавливается. Пригодных доноров в городе, если брать средний ранг и выше, здоровых и не занятых в госпиталях, тысячи две. Две тысячи по одной сотой — двадцать резервов в сутки против восьмисот. Разрыв в сорок раз. Можно выжимать каждого до предела, тогда закроем сотню и уложим доноров рядом с пациентами. Нужен концентрат, Илья, а не капли. Я повторяю это третий раз за сутки и готов повторять, пока не услышат

— Услышал. Вариант второй — эвакуация. Вывозим одарённых из города, всех, от слабых до средних, пока планка не дошла.

— Считал и это. Сорок тысяч человек с семьями за двое суток не вывезти физически, транспортный предел, восемь. Слабые уже падают, их не довезти. И главный вопрос без ответа, мы не знаем, привязан ли рой к городу. Если программа читает реестр, а не карту, мы просто растащим кормовую базу по губерниям вместе с охотником. Я не могу рекомендовать ход, у которого неизвестен знак.

— Тогда третий — духи. Ррык требует реванша, рой теперь ходит собранно, одной колонной…

— И у колонны есть командир, который снял Ррыка одним ударом, — Грач покачал головой. — Ваши пятеро против Альфы не выстояли вчетвером. Прости, Илья. Я вычёркиваю и это.

— Илья.

Лена сидела у края стола, над своим журналом, и голос у неё был тихий, но перебила она меня впервые за всё знакомство.

— Я скажу одну вещь, можно? Не вариант, просто… вещь. Я умею удерживать Искру, которая уходит из тела в момент смерти. Несколько секунд, пока она не рассеялась, я могу её держать. Меня этому никто не учил, оно само. Я всю жизнь не понимала, зачем мне дан такой жуткий дар, я его даже в анкете Гильдии не указала, постеснялась. А теперь вот сижу и думаю…

— Лена, — начал я, потому что отвечать на такие фразы нужно сразу.

Договорить не успели мы оба.

Дверь открылась без стука. Вошёл Серебряный.

По времени визита, по его лицу и по тонкой папке с гербом в его руке я понял почти всё. Он подошёл к столу и аккуратно положил папку передо мной, рядом с запиской Семёна.

— Заявление, — сказал он. — Подписи. Гриф.

— Чьё заявление?

Он не ответил, и я понял главное. Холод пошёл от затылка вниз, по позвоночнику.

— Когда? — спросил я.

— Вчера. Она вызвала меня сама, через дежурную сестру. Я пришёл, она продиктовала текст, прочитала, внесла две правки и подписала.

— Вы обязаны были отказать!

Я встал. Грач и Лена сидели не шевелясь.

— Я обязан был доложить, — сказал Серебряный, и голос его был без единой уступки. — Доложил. Государю и вам. Строго в этом порядке, потому что таков закон, а не потому что мне так удобнее. Виза Государя на документе не стоит и, возможно, не встанет, вы слышали его вчера. Юридически это пока просто бумага.

Он пошёл к двери. У порога остановился, спиной ко мне, как стоял позавчера, только на этот раз он заговорил сам:

— Передаю дословно, Илья Григорьевич, меня просили запомнить, и я запомнил. Она сказала: «Я эту память всё равно не выношу. Меня порвёт. Пусть хоть смысл будет». И она просила не говорить вам, пока Государь не поставит визу. Это условие я нарушаю сознательно, — он открыл дверь. — Доброй ночи не желаю, её не будет.

Дверь закрылась. Я стоял над папкой с гербом и не открывал её ещё, некоторое время. Потом открыл.

Заявление было отпечатано на бланке Канцелярии, с входящим номером и вчерашним штампом регистратуры. Полстраницы текста. Добровольное изъятие Искры, безвозмездное, в полном объеме, до полного истощения ресурса, в рамках проекта «Искупление». Слово «ресурс» в тексте встречалось четыре раза. Внизу стояла дата, вчерашняя, и подпись: «Разумовская А. В.»

Глава 14

На седьмой этаж я поднялся к восьми утра, с папкой под мышкой. За ночь я перечитал заявление раз десять, искал щель в формулировках и не нашёл, Канцелярия составляла свои бумаги на совесть. Оставался лишь разговор.

Сестра на посту встала мне навстречу и заговорила шепотом, хотя коридор был пуст.

— Спала, Илья Григорьевич. Четыре часа подряд, по вашей схеме, без криков. С шести на ногах, попросила расчёску и свежую наволочку.

— Спасибо. Не объявляйте меня.

Анна сидела в кресле у окна, причёсанная, со сложенными на коленях руками. Назначение, которое я сделал ей вчера вечером, лежало на тумбочке, карандаш она положила поперёк листа. На звук двери она обернулась спокойно, без вздрагивания.

— А, Илья. Рано вы сегодня.

— Рано, — я подошёл и положил папку перед ней, гербом вверх. — Вы знаете, что это.

— Знаю. Я это диктовала, — она посмотрела на герб. — Магистр обещал молчать до визы. Ненадолго же его хватило.