Фамильяр - Бардуго Ли

Ана, служанка Хуалит, поставила на низкий столик вино и тарелку с оливками и финиками и легонько потрепала Лусию по плечу, словно любимого питомца. Ана, дородная женщина с седыми косами, уложенными кольцами на затылке, была единственной тетиной прислужницей. Она любила играть в карты и жевать анисовые зерна, но самое главное – Ана не сплетничала.

– С чего ты взяла, что ей можно доверять? – спросила Лусия, когда служанка ушла.

– У нее были сотни возможностей предать меня, но она не воспользовалась ни одной. Если Ана дожидается удобного случая, то умрет раньше, чем сумеет улучить момент. – Хуалит разлила вино по крошечным нефритовым чашечкам и добавила: – Почему ты только сейчас спрашиваешь? И что тебя взволновало? У тебя такая впадина между бровями, словно тебе в лоб пику воткнули.

– Позволь мне пожить здесь, – сама того не ожидая, попросила Лусия. Осень уже вступила в свои права, и листья виноградной лозы, что оплетала колонны во дворике, сменили цвет на ярко-рыжий, иные уже облетели, обнажив серые завитки ростков и отсутствие ягод, которые давно были собраны и отправлены сушиться. – Я не могу вернуться в тот дом.

Испытывать страх и презрение к донье Валентине было противно, но жалеть ее, наблюдать, как она несет свое одинокое бдение у окна в ожидании мужа, едва замечавшего жену, – попросту невыносимо.

– Твой отец никогда не простит мне твою опороченную невинность.

Лусия скривилась.

– Я покину дом Ордоньо с больной спиной, коленями в мозолях и руками, шершавыми, как наждак, зато моя драгоценная невинность останется при мне.

Хуалит лишь усмехнулась.

– Именно.

Лусия испытала соблазн разбить нефритовую чашечку о каменные плиты. Но слишком уж вкусным было вино и слишком она ценила эти полчаса, которые проводила, поедая финики и слушая рассказы Хуалит о жизни королевского двора. Когда мать Лусии умерла, и их семья, и без того пребывавшая в шатком положении, оказалась на грани краха, Лусия понадеялась, что Хуалит разрешит ей работать у себя в доме, но отец, который в то время мыслил достаточно ясно, запретил даже думать об этом. «Начнешь трудиться у грешницы – попрощаешься с собственным целомудрием. И никогда у тебя не будет ни мужа, ни собственного дома».

Лусия не представляла, каким образом она найдет себе пару, если все время напролет вкалывает у Ордоньо, исполняя прихоти доньи Валентины. На рынке она нередко ловила себя на том, что вглядывается в лица мужчин помоложе – да и постарше. Но слишком уж хорошо Лусия умела быть невидимой. Ни мясники, ни торговцы рыбой, ни крестьяне в упор не замечали ее, когда она проходила мимо. Лусии давно перевалило за двадцать, но у нее никогда не было ухажера, ее даже ни разу не целовали – если не считать пьянчугу, который вцепился в нее на рынке и попытался вжаться своей щетинистой мордой Лусии в лицо; она остановила его, крепко пнув в голень.

Лусия многое слышала и видела: мужчин со спущенными штанами и женщин на коленях с задранными юбками в тесных переулках; красавиц в вуалях, проезжающих в экипажах по бульвару Прадо, благородных дам и шлюх, неразличимых в ночи; похабные разговорчики, доносившиеся из-за лотков на площадях. «Какую женщину можно назвать достойной?» – спросил как-то священник группу актеров, зашедших в ментидеро [3]. «Ту, которая умеет управляться с иголкой, – сказал молодой актер, играя на публику. – Или ту, что умеет поддерживать беседу, – продолжил он. – Или ту, которая способна сжать член мужчины внутри себя так, что он узрит Бога!» – вскричал наглец, и посетители зашлись хохотом, а священник возопил, что всем им гореть в аду.

Когда отец дона Мариуса занемог, Лусию привели к старику домой, чтобы помыть его. Ее проводили в спальню, и она застыла у закрывшейся позади нее двери с полным воды тазом, мылом и полотенцем в руках, шепча все молитвы, какие знала, поскольку была уверена, что ее оставили наедине с мертвецом. Она вглядывалась в иссохшее тело, пока не убедилась, что узкая грудь старика вздымается и опадает. Но когда Лусия попыталась омыть его, он схватил ее за руку и положил ту на свой член. Казалось, будто в ладони у нее мышь, мягкая на ощупь и пульсирующая. Старик оказался силен, но Лусия зажала другой рукой ему нос и рот, и он ее отпустил. Она не отнимала ладонь от лица старика, пока его слезящиеся глаза не полезли из орбит. «Еще немного, и я закончу вас мыть, дон Эстебан, так что лежите спокойно, иначе оторву ваш унылый сморчок с корнями». Эти слова его усмирили. Казалось, он был почти доволен.

Таков был весь опыт столкновения Лусии с мужским телом.

– Должно же быть в жизни что-то еще, – сказала она, поставив вино на столик и прикрыв глаза. – Зачем учить меня грамоте, если мне суждено прожить жизнь без единой книги в руках? Зачем учить меня латыни, если даже у попугая больше шансов поговорить на этом языке?

– Одному лишь Богу ведомо наше предназначение, – ответила на это Хуалит. – Съешь-ка еще финик. Хорошо помогает от капризного желудка и от жалости к себе.

Глава 3

Как только девчонка-судомойка ушла в церковь, донья Валентина достала свою маленькую серебряную вилку. Она не очень любила платье, которое держала в руках. Но кроме него у Валентины было только два наряда. Модные фасоны были простыми, аскетичными. Подчеркивали узкую талию – коей Валентина по-прежнему обладала, поскольку ни разу не вынашивала ребенка. А еще платья ныне расшивали жемчугом и самоцветами – коих у Валентины не имелось. Двумя зубцами она подцепила нить и дернула – на месте шва образовалась дыра. Починить такую будет легко – если Валентина окажется не права.

Она толком не знала, зачем так поступила, но ей никак не удавалось выбросить из головы тот хлеб, недоуменное лицо кухарки, вид судомойки, отшатнувшейся от стола. Если это и был розыгрыш, служанки не очень-то веселились. Кухарка, как и всегда, выглядела сердитой и недовольной. Но эта девчонка, ее помощница Лусия, казалась напуганной.

До Валентины долетали сплетни об иллюзиях и чудесах, что свершались при дворе. Лукреции де Леон [4] являлись видения будущего, опальный пророк Пьедрола [5] утверждал, что беседовал с ангелами, а у семьи Мендоса, по слухам, на жалованьи был мудрец, который мог передвигать предметы силой разума. Разумеется, воочию Валентине ничего подобного видеть не доводилось. Она ни разу не получала приглашения в Ла Касилью, не говоря уже об Алькасаре, и вряд ли когда-нибудь получит. Но что, если…

От этого ее «что, если» разило отчаянием, и, склонившись над платьем и надпарывая шов, как птица, которая клюет червей, Валентина ощутила тошноту от отвращения к самой себе. Этот стыд волочился за ней, постоянно нагонял ее, подталкивал к мерзким поступкам.

Едва Лусия вернулась из церкви, Валентина спустилась в кухню. Накричала на кухарку, заявила, что в рисе завелись жучки, и рассыпала его по полу, чтобы судомойке пришлось на коленях подбирать раскатившуюся во все стороны крупу. Потребовала натаскать воды для купания, хотя только накануне принимала ванну, а когда вода выплеснулась через край – отвесила Лусии такую пощечину, что девушка пошатнулась.

У Валентины перехватило дух, ей стало страшно, как если бы поводья выпали из рук, как если бы она вдруг сошла с ума. В тот момент она была способна на что угодно.

– Принеси мне платье, – сварливо потребовала Валентина. – И не мешкай там.

Она бы не удивилась, прорежься у нее в деснах острые клыки, а на пальцах – когти. Она увлеклась, разглядывая свое бледное луноликое отражение в окне, и чуть не забыла про Лусию – судомойка достала из сундука черное бархатное платье и, обнаружив дыру, помедлила. Валентина наблюдала за девчонкой: та покосилась на госпожу и, убедившись, что Валентина сидит к ней спиной, тихонько, еле слышно что-то пропела.

Лусия встряхнула платье и поднесла его госпоже. Валентина приняла его дрожащими руками.