Тишина в его квартире, и без того густая, сгустилась окончательно, словно вобрав в себя этот вопрос и наполнив им каждый уголок. Я стояла, вжавшись в косяк двери, и чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Но под этим страхом, глубже, закипала та самая ярость, что копилась все эти дни. Унизительные, страшные, запутанные дни.
— Я сказала, что уйду! — выдохнула я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул. — И что пойду в полицию. И расскажу всё.
Он выпрямился и отступил. Но давление его ауры лишь возросло.
— Полиция, — произнес он, растягивая слово. — И что ты им расскажешь? Что я держу тебя здесь против твоей воли? — Он медленно обошел меня, вынуждая развернуться и не выпуская из ледяного прицела своего взгляда. — У тебя нет доказательств. Одно твое слово против моего. И поверь, — он остановился прямо передо мной, — мое слово значит все.
Отчаяние, острое и беспомощное, сжало горло. Он был прав. Он всегда был прав в этом.
— Тогда… тогда я просто уйду! Исчезну! — это прозвучало как детский лепет, и я это понимала.
— К маме? — один-единственный вопрос, вонзившийся как нож.
— Дай мне мой телефон, — прошептала я, и в голосе снова появилась мольба. — Пожалуйста, Сириус. Просто телефон. Мама… она сходит с ума.
Он смотрел на меня, и в его глазах что-то промелькнуло — не победа, а скорее холодное любопытство.
— И что ты ей скажешь? — спросил он, скрестив руки на груди. — Придумаешь сказку о том, как «простудилась»?
— Зачем ты это делаешь? — голос сорвался, и по щекам, наконец, потекли предательские слезы. — Что тебе от меня нужно? Почему ты не можешь просто отпустить меня?
Он шагнул вперед, и его пальцы коснулись моей щеки, смахнув слезу. Прикосновение было обжигающе-нежным, контрастируя с жестокостью его слов.
— Я уже отвечал на этот вопрос. Ты моя. А то, что мое, никуда не уходит. Принимаешь это и твоя жизнь здесь может быть вполне сносной. Борешься и будешь получать только боль. Выбор за тобой, зверушка.
С этими словами он развернулся и снова направился к своему столу, как будто наш разговор был исчерпан. Его спина, широкая и неприступная, была таким же окончательным ответом, как и его слова.
— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, СИРИУС БЕСТУЖЕВ!
Он развернулся, а кинул меня прищуренным довольным взглядом. Его губы тронула та самая порочная усмешка. — Это уже прогресс, зверушка. Ненависть это хоть что-то. Это куда лучше твоего жалкого страха. А теперь иди в свою комнату. Надоели твои истерики.
С громким рыданием, которое я больше не могла сдержать, я побежала в свою комнату, захлопнув дверь так, что стеклянная вставка задрожала.
Я рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и дала волю слезам. Они были горькими, солеными, полными ярости и отчаяния. Как он смеет? Как он смеет так со мной обращаться?
Вдруг я почувствовала знакомое теплое прикосновение. Пушок. Огромный белый пес бесшумно подошел к кровати и устроил свою мохнатую голову у меня на коленях. Я обвила его шею руками, уткнулась носом в его густую, чистую шерсть.
— Он монстр, Пушок, — прошептала я, всхлипывая. — Абсолютный, законченный тиран. И самое ужасное… самое ужасное, что иногда… иногда мне кажется, что под всей этой ледяной коркой в нем есть что-то еще. Но это просто глупо, да? Он просто играет со мной, как кот с мышкой.
Пушок недовольно ворчал, будто соглашаясь или, наоборот, споря. Его глубокий, грудной урчащий звук заставил меня улыбнуться сквозь слезы.
— Ты всегда на моей стороне, да? — я почесала его за ухом. — В отличие от твоего хозяина. Он хочет, чтобы я была его вещью. А я не хочу. Я не могу.
Пес вздохнул, словно усталый взрослый, слушающий капризы ребенка, перевалился на бок и положил свою тяжелую лапу мне на ногу, а затем устроил свой пушистый хвост так, будто это было отдельное существо, пришедшее меня утешать. Он прикрыл глаза, издавая довольные воркующие звуки, и слушал мою бессвязную болтовню, смесь жалоб, ругательств и отчаянных вопросов.
Я не заметила, как слезы высохли, а голос стал тише. Тепло его тела, его спокойное, ровное дыхание и абсолютная, безоговорочная преданность, исходившая от него, действовали лучше любого успокоительного. Я говорила, гладила его по голове, и постепенно тяжесть на душе стала отступать, сменяясь усталостью. Глаза сами закрывались, а голова становилась тяжелой. Я даже не заметила, как провалилась в сон, все еще обняв за шею своего мохнатого телохранителя и друга.
***
Утро пришло с первыми лучами солнца. Я проснулась одна, лежа на самом краю кровати. И на простыне, рядом с подушкой, лежал мой телефон.
Сердце екнуло. Я схватила его. Он был заряжен. Я победила. Не знаю, как. Истерикой, упрямством или просто потому, что он устал от моих слез, — но он вернул его.
Но между тем его поступки становились для меня все более загадочными. Обижает, предлагает чушь… А потом мазь от синяков, теперь телефон. Что это? Новая игра? Попытка задобрить перед новой жестокостью? Я не понимала. Но сейчас это было неважно. У меня был телефон.
Я тут же набрала маму.
— Агаточка! Наконец-то! — ее голос прозвучал взволнованно и… сердито. — Я выехала в институт уже. Ты где? Почему не берешь трубку? Не отвечаешь на сообщения? Я в деканат звонила, мне сказали, что ты пары пропускала! Что случилось?
У меня все оборвалось в груди. Нервы натянулись, как струны. — Мам, все в порядке, я… я простудилась немного. Поэтому и не было меня. Лежала в общежитии, телефон был на беззвучном, проспала все.
— Простудилась? — мама не верила, я слышала это по тону. — А почему мне не позвонила? Я бы приехала, помогла. Ты моя дочь, я за тебя переживаю!
В этот момент дверь в мою комнату беззвучно открылась. На пороге стоял Бестужев, уже полностью одетый. Он внимательно осмотрел меня, а я медленно, очень выразительно, поднесла палец к губам. Молчи.
И, как ни странно, он стоял молча. Но и не ушел. Он остался стоять в дверях, слушая.
— Мама, я прошу тебя, не езди в институт, — заторопилась я. — Не ближний свет, целая час езды, я же уже все почти здорова.
— Почти? Агата, я уже практически доехала. Собираюсь зайти к тебе в общагу. Буду минут через двадцать.
Сердцебиение участилось, стало колотиться где-то в горле. Мне стало до ужаса страшно. — Мам, я… я сейчас на пару собираюсь. Ладно, хорошо. Заходи. Я тебя встречу. Пока.
Я бросила телефон и резко подскочила с кровати, начала лихорадочно одеваться. Натянула джинсы, свитер, схватила сумку. Затем подлетела к Бестужеву, все еще стоявшему в дверях, и схватила его за рукав.
— Моя мама едет в институт. В общежитие. Она не должна знать, что я не живу там. Отвези меня туда. Сейчас. Она будет через двадцать минут.
Он наклонился, пододвинул свое лицо к моему так близко, что я почувствовала его дыхание.
— И что ты готова дать мне за то, что я довезу тебя и скрою тот факт, что ты там не живешь? — тихо спросил он.
Я сглотнула. — Чего ты хочешь? Только не… — я не успела договорить «не это», испугавшись его ответа.
Он сделал вид, что задумался, его губы тронула едва заметная улыбка. — Нет. Не это. Я хочу поцелуй.
Я переминалась с ноги на ногу, чувствуя, как заливается краской. — Прямо сейчас?
— Нет. Вечером.
От неожиданности и облегчения я кивнула. — По рукам.
— Тогда собирайся — сказал Сириус и вышел из комнаты.
Наспех проводя пальцами по своим длинным волосам, пытаясь хоть как-то их пригладить. Помыться, позавтракать я не успевала. Ну и черт с ним.
Бестужев, уже обутый и одетый в свое черное пальто, стоял в коридоре, прислонившись к косяку. Я подлетела к нему, впрыгнула в кроссовки, на ходу натягивая куртку. Мы вышли, и он на своей мощной машине, нарушая все правила, буквально за двадцать минут домчал нас до общежития.
Я осмотрела парковку и увидела вдалеке подъезжающий автобус. Из него вышла женщина, очень похожая на мою маму. Я уже собралась выскочить из машины, но Сириус перехватил меня за плечо, подтянул к себе и произнес тихо, но властно:
