Пустой баллончик с лёгким звоном упал на дно рюкзака. Я вздохнула и направилась к выходу, чтобы встретиться с Бестужевым и поехать обратно в свою позолоченную клетку.
Дверь не поддалась.
Я толкнула её сильнее. Ничего. Сердце пропустило удар, а в горле появился знакомый металлический привкус страха. Меня заперли. В туалете. Без телефона. Без возможности позвать на помощь.
— Эй!— мой голос прозвучал громко и неестественно в кафельной пустоте. — Это не смешно! Откройте!
В ответ гробовая тишина. Внутренности опалило жаром как кислотой. Липкий ком, подкатил к горлу, сжимая его. Я была в ловушке.
И тут я услышала звук. Тихий, но отчётливый. Щелчок открывающейся защёлки в одной из кабинок.
Ледяная волна прокатилась по спине. Я была уверена… Уверена, что здесь одна.
Медленно, преодолевая оцепенение, я обернулась.
На подоконнике, где секунду назад лежал мой рюкзак, теперь сидела она. Высокая, невероятно красивая, с идеальными чертами лица и холодными, как утренний иней, глазами. Она сидела в непринужденной позе, закинув ногу на ногу, и с задумчивым, изучающим видом принюхивалась к воздуху, словно пыталась уловить какой-то неуловимый аромат.
Самое ужасное было в том, что я знала её. Видела однажды мельком в коридорах, слышала перешёптывания.
Злата.
Невеста Сириуса Бестужева.
39
Мы стояли друг напротив друга, замершие в немом поединке. Воздух в кафельном помещении туалета был тяжелым, влажным, им было трудно дышать, каждый глоток приходилось проталкивать в легкие усилием воли. Я чувствовала, как мельчайшие капли влаги оседают на моей коже, смешиваясь с потом, выступившим у линии волос.
Злата не сводила с меня взгляда. Ее глаза были лишены всякой теплоты. Они не просто изучали — они скальпелем вскрывали мою защиту, мою жалкую попытку сохранить лицо. Я пыталась держать ответный взгляд, но чувствовала, как внутренне съеживаюсь, превращаясь в маленький, испуганный комочек.
Она медленно, с преувеличенной, почти театральной неспешностью, вытащила из кармана своих узких, идеально сидящих джинс черную пачку. Стики. Я слышала о них — эти вонючие палочки для оборотней, смесь табака, трав и бог знает чего еще, что успокаивало их звериную нервозность или, наоборот, подстёгивало её.
Она одним отточенным движением вставила один стик в тонкий серебристый мундштук. Щелчок зажигалки прозвучал в гробовой тишине оглушительно, как выстрел. Пламя осветило ее высокие скулы, идеальную линию бровей, полные, холодные губы на долю секунды, отбрасывая резкие тени, которые делали ее лицо еще более жестоким и прекрасным.
И тогда понеслось. Запах. Он ударил по обонянию не сразу, а сначала заполнил пространство вокруг нее, как туман. Сладковатый, приторный, как перезрелая, начинающая гнить малина. Затем к нему присоединились другие ноты — острые, звериные, дикие. Запах мокрой псины, только что вылезшей из грязной лужи и вывалявшегося в прелой, влажной соломе. Этот микс был настолько отвратительным, что мой желудок сделал болезненный кувырок. Меня затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью, словно от внезапного холода. Отвращение, густое и липкое, подкатило к горлу.
— Ну и что ты молчишь? — ее голос был низким, с легкой, соблазнительной хрипотцой, которую дым делал еще более выраженной. Он царапался по моим оголенным нервам, как наждачная бумага, сдирая тонкий слой самообладания. — Рассказывай.
Она затянулась глубоко, прищурив свои ледяные глаза от наслаждения. Затем медленно, с вызовом, выдохнула плотное облако отравленного, вонючего воздуха прямо мне в лицо. Я инстинктивно отшатнулась, подняв руку, как будто могла отгородиться от этого физически. Дым обжег глаза, они мгновенно заслезились. Я закашлялась, глубоко и надсадно, пытаясь вытолкнуть из легких эту гадость.
— Что рассказывать?
Я переминалась с ноги на ногу, чувствуя, как пол подо мной стал зыбким, ненадежным. Я была как букашка, пришпиленная к картону булавкой — беспомощная и целиком на виду. Ненавидела себя за эту слабость, за эту подобострастную ноту, что прозвучала в моем голосе.
— Какого это — трахаться с чужим женихом?— Она произнесла это абсолютно спокойно, ровным тоном, каким говорят о погоде. В ее голосе не было ни злобы, ни истерики. Только холодная, смертоносная констатация факта. — Больше ты рассказать ведь ничего не сможешь. Грязь.
Грязь.
Слово не просто прозвучало. Оно повисло в прокуренном воздухе, стало осязаемым. Оно было липким, грязным, жирным. Выбило воздух, заставило судорожно глотнуть. Во рту тут же появился отчетливый вкус меди, крови, и горький привкус пепла — от ее проклятых стиков. Я почувствовала, как по щекам разливается жгучий румянец стыда.
— Я не понимаю, о чем ты.
Глупая, детская, беспомощная отмазка. Я сама не поверила своим словам. Они повисли в воздухе жалким, никчемным лепетом.
— Не ври. Твой пульс тебя выдаёт.— Она усмехнулась. Звук был коротким, беззвучным, лишь легкий выдох, но от него по коже побежали мурашки. Ее глаза, эти светлые, почти прозрачные озера льда, медленно ползали по мне, изучая каждый сантиметр. — Ты ездишь с ним. А значит, и живешь. Хочешь сказать, он тебя не трахает?
Она сделала паузу. Длинную, мучительную. Время словно замедлилось, растянулось, как жвачка. Я слышала, как где-то капает вода из крана. Кап-кап-кап. Ровно в такт моему бешено колотящемуся сердцу.
— Хотя... Ты посредственность конечно,но…— она окинула меня еще одним, заключительным, оценивающим взглядом с ног до головы. Взглядом опытного товароведа, определяющего сортность товара. — Одета в шмотки, которые стоят дороже, чем твоя шкура.
Посредственность.
— Таких как ты — сотни. — Она сделала очередную неспешную затяжку и выпустила дым аккуратным, идеальным колечком, которое медленно поплыло к потолку. — Ничего интересного. Чем зацепила, не пойму?
Она сделала шаг вперед. Затем еще один. Ее запах — дорогие, холодные цветочные духи, намертво перебитые этой адской смесью дыма и ее звериной сущности — ударил в нос с новой силой. Я отпрянула назад, пока моя спина не уперлась в холодный, неподвижный кафель стены. Бежать было некуда. Я была в ловушке. Запертая в туалете с самым настоящим воплощением моих кошмаров.
— Умением ноги раздвигать? — она наклонилась ко мне так близко, что я увидела мельчайшие блестки в ее глазах-льдинках. Ее шепот был сладким, ядовитым сиропом, заливающим уши. — Или сосешь хорошо?
Тошнота. Горячая, кислая волна подкатила к самому горлу. Стыд. Жгучий, всепоглощающий, сжигающий изнутри стыд залил меня с головой. Мои руки сами сжались в кулаки так, что ногти, коротко остриженные, все равно впились в влажные ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль. Острая, ясная, отвлекающая. Единственное, что казалось реальным в этом кошмаре.
Ударь ее. Ты не виновата, что он овладел твоим телом!
Кричи.
Плюнь ей в это идеальное, надменное лицо!
Сделай что-нибудь!
Но я не могла. Я стояла, вжавшись в холодную стену, парализованная этим леденящим презрением, этой неоспоримой силой, что исходила от нее. Эта женщина, это создание из другого, высшего мира, своим одним присутствием, своими словами, своим взглядом вбивала в меня мое место. Место вещи. Место грязи под каблуками таких, как она.
Я смотрела на нее. На ее безупречную, будто выточенную из мрамора внешность и осанку, полную врожденного превосходства. И чувствовала, как у меня пересыхает во рту, словно я наглоталась песка. Как сердце колотится где-то глубоко внизу, в пятках, выбивая сумасшедший, панический ритм. Как по спине, смывая пот, бегут ледяные мурашки страха.
Она видела это все. Видела мой страх, как он пляшет в моих глазах. Видела мой стыд, разлитый алым пятном по щекам и шее. И ей это нравилось. В уголках ее губ играла легкая, торжествующая улыбка.
Чем я зацепила? Ничем. Я была просто удобной игрушкой, которая оказалась под рукой. Грязной, посредственной, но на время занятной. И сейчас меня ломали об колено, чтобы я не забывала о своей истинной цене. Чтобы я не заносилась.
