Его присутствие было странным утешением. В его молчаливой преданности не было ни оценки, ни требования. Но днём его след простывал. Исчезал. И мне стало до мучительности интересно: куда Бестужев уводит его на целый день?
В понедельник утром, когда мы молча ехали в институт, этот вопрос вертелся у меня в голове навязчивой мелодией. Я сидела, сжавшись у окна, предварительно обрызганная тем самым аэрозолем-«призраком», и украдкой наблюдала за Сириусом.
Его профиль был отточен и холоден, взгляд устремлён на дорогу, но в нём читалась какая-то отстранённость, будто он был где-то далеко, в своих тёмных, оборотничьих делах.
Машина, к моему ужасу, не направилась на дальнюю парковку. Вместо этого Бестужев с привычной для него наглостью припарковался прямо у главного входа, на самом виду, где в это утро кипела студенческая жизнь.
Десятки глаз тут же уставились на знакомый чёрный автомобиль. Я почувствовала, как по спине побежали ледяные мурашки. Черт побери, он словно нарочно! Он что, не понимает, что этим только подливает масла в огонь, выставляя меня напоказ, как трофей? Но ему, похоже, было абсолютно плевать. Он выключил двигатель, и в наступившей тишине его равнодушие показалось мне последней каплей.
Злость, горькая и отчаянная, придала мне смелости. Пока он вытаскивал ключи из замка зажигания, я повернулась к нему.
— Скажи мне, — голос мой прозвучал громче, чем я планировала, — а куда ты уводишь Пушка на целый день?
Бестужев замер. Его пальцы сжимали ключ. Он медленно, очень медленно развернул ко мне голову, и его брови поползли вниз, образуя сердитую складку.
— Какого Пушка? — его голос был ровным, но в нём послышался лёгкий, опасный подтекст непонимания.
Я смотрела на него, чувствуя, как нарастает раздражение. Неужели он притворяется?
— Ну, собака твоя! Белая, большая, такая… — я описала руками смутный овал в воздухе. — Кстати, какая у неё порода?
Он замер снова, и на этот раз его лицо стало совершенно непроницаемым, будто он силился разгадать сложнейшую загадку. Молчание затянулось.
— Почему Пушок? — наконец просипел он, и его голос звучал хрипло, почти сдавленно.
Вопрос был настолько неожиданным и глупым, что я на секунду опешила.
— А что? Ведь и правда, почему Пушок? — пробормотала я, чувствуя, как глупею на глазах. — Наверное… потому что он пушистый. Мягкий. И… добрый.
Сириус фыркнул. Коротко, беззвучно. Но в его глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое. Не ярость, а скорее крайнее изумление, смешанное с чем-то ещё, что я не могла определить.
— Днём у Пушка дела поважнее, — наконец произнёс он, отворачиваясь и глядя в лобовое стекло. Потом его взгляд снова вернулся ко мне, острый и пронзительный. — Как ты вообще его увидела?
Теперь уже я смотрела на него как на ненормального.
— Бестужев, ты же сам его каждую ночь ко мне отправляешь!
Он замер, его пальцы сжали ключ так, что металл, казалось, запищит.
— Каждую ночь? — он переспросил, и в его голосе впервые за всё наше знакомство прозвучала неподдельная растерянность.
Я кивнула, уже сама начинала чувствовать себя не в своей тарелке. Что здесь происходит?
И тогда Сириус Бестужев, наследник древнейшего волчьего клана, человек-ледышка, которого, казалось, ничто не могло вывести из равновесия, тихо, сдержанно усмехнулся. Звук был странным. Не издевательским, не злым, а… задумчивым. Почти человеческим.
Он так ничего и не ответил. Просто молча открыл свою дверь и вышел из машины.
38
Я сидела за своей партой у окна, стараясь не привлекать внимания, но это было бессмысленно. Внимания не было вовсе. Никто не садился рядом, никто не бросал взглядов, никто не шептался за спиной. Они просто… игнорировали меня. Делали вид, что я пустое место, призрак, пятно на стене. Их взгляды скользили сквозь меня, устремляясь куда-то вдаль, на доску, в окно, на экраны телефонов.
Перед глазами поплыли знакомые, выцветшие от времени картины. Школьный коридор. Та же тишина. Та же невидимая стена между мной и другими. Если учителя вздыхали надо мной, хвалили моё упрямство в учебе и говорили маме, какая я умница, то одноклассники смотрели иначе.
Их взгляды были колючими, полными детской, ничем не прикрытой жестокости. Найденыш. Маугли. Дикарка. Слова, которые резали больнее, чем откровенные насмешки. Я была отщепенцем. Чужим ребенком, принесенным в дом из ниоткуда, и клеймо было еще одним поводом для насмешек.
Мира… она была моим спасательным кругом. Единственным человеком, который видел не историю моего появления, а просто меня. Но сейчас и её не было. Она уехала, сломленная обстоятельствами. Я чувствовала себя виноватой в этом. Все произошло из-за моего переезда в общагу. Сидела бы дома и может никогда бы не познакомилась с Бестужевым лично. Связаться с Мирой я не могла. Сириус не вернул мне телефон, отрезав последнюю ниточку, связывающую меня с прежней жизнью.
Помню, как в начальной школе я изо всех сил старалась подружиться с одноклассниками. Улыбалась, делилась завтраком, помогала с домашкой. Я думала, если буду хорошей, самой старательной, самой умной, меня заметят. Примут. Но нет.
Появилось новое прозвище, которое я ненавидела пуще прежних — выскочка. Все мои попытки разбивались о ледяную стену безразличия. Я пыталась быть нужной и завести друзей и все это видели. Видели и отвергали.
А потом был девятый класс. Мама, видя моё одиночество, решила устроить мне день рождения. Не настоящий, конечно. Никто не знал, когда я родилась на самом деле. Днём моего рождения считалось то хмурое утро, когда меня нашли на заброшенной заправке на окраине города. День рождения девочки Агаты. День, когда я начала существовать.
Мама обзвонила всех моих однокурсников. Они вежливо пообещали прийти. Я помню, как она старалась. Пекла торт, украшала нашу скромную квартиру бумажными гирляндами, купила мои любимые соки. Я помню её лицо. Сияющее, полное надежды. Она верила, что сегодня всё изменится.
Я помню, как мы сидели за накрытым столом. Прошёл час. Два. Никто не пришёл. Ни один человек. Гирька молчания становилась все тяжелее, раздавливая собой радостные ожидания. А потом я увидела её слёзы. Они текли по её щекам молча, без всхлипов, и от этого было в тысячу раз больнее.
Моя душа разрывалась на части. За себя мне не было обидно. Я давно привыкла. Но за неё… За её разбитое сердце, за её надежды, за её материнскую боль, которую ей принесли попытки сделать лучше для меня.
С тех пор я перестала тянуться к людям. Перестала искать одобрения, дружбы, простого человеческого тепла. Зачем, если в ответ получаешь лишь ледяную стену или, что хуже, жалость? Я построила вокруг себя крепость, и единственным человеком за её стенами была Мира. А теперь и её не было.
Звонок с пары прозвучал как избавление. Я молча, не глядя по сторонам, сложила вещи в сумку и вышла в коридор. Мне нужно было умыться. В аудиториях уже вовсю работало отопление, и от духоты, смешанной с резким запахом мазей от синяков, которые я всё ещё втирала, на лице появилось ощущение жирной, липкой плёнки. Словно меня обмазали маслом.
Подойдя к туалету, я наткнулась на компанию девушек, болтавших неподалёку. Я не знала ни одну из них в лицо, но их взгляды, скользнувшие по мне, были откровенно недружелюбными. Они делали вид, что поглощены разговором, но я чувствовала их внимание, колкое и оценивающее.
Постаравшись не придавать этому значения, я зашла внутрь. Туалет был пуст. Скинув рюкзак на широкий подоконник, подошла к раковине и умылась ледяной водой, с наслаждением чувствуя, как она смывает жирный налёт и хоть ненадолго прочищает голову. Потом достала из сумки аэрозоль. Флакон был уже почти пуст. Я обрызгала себя с ног до головы, стараясь не пропустить ни сантиметра. Этого «призрака» хватит до конца дня. Скоро его действие ослабнет, и я снова стану яркой, пахнущей Бестужевым для всех окружающих оборотней. Как красная тряпка для быка.
