Бесчувственный. Ответишь за все (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat"

И тут во мне что-то щелкнуло. Раз уж я здесь в заточении, то, черт возьми, я имею право на достойное питание. Чувство протеста, мелкое и почти детское, заставило меня с энергией приняться за дело. Я достала картошку, лук, мясо, нашла сковороду. Процесс готовки. Нарезка, шипение масла, аромат, поднимающийся с раскаленного металла, оказался на удивление медитативным. Он поглотил меня целиком, позволив на время забыть о том, где я и кто держит меня здесь. Я так увлеклась, помешивая содержимое сковороды, что не услышала бесшумного приближения.

Повернувшись к холодильнику за пучком зелени, я застыла, будто наткнувшись на невидимую стену. В дверном проеме, непринужденно прислонившись плечом к косяку, стоял Бестужев. Он молча наблюдал за мной, и в его ледяных глазах я увидела не ярость, а некое странное, изучающее любопытство, от которого по спине побежали мурашки. Я тяжело сглотнула и инстинктивно дернула полы халата, закутавшись плотнее, пытаясь скрыть под тканью дрожь, пробивавшую тело.

Он не сказал ни слова. Медленно, с хищной грацией, он направился ко мне. Я отступила на шаг, готовая броситься наутёк, но на середине пути он резко развернулся к плите и повернул ручку конфорки.

— Горелым пахнет, — произнес он своим низким, безразличным голосом.

Затем он так же спокойно направился к выходу. И тут во мне что-то сорвалось. Обида, злость, унижение — все выплеснулось наружу одним-единственным вопросом, вырвавшимся хрипло:

— Где мои вещи?

Он остановился, медленно повернулся ко мне. Его лицо было невозмутимым.

— В мусорке.

От этих слов меня будто окатили кипятком. Вся кровь прилила к лицу, застучала в висках. Он не имел права! Выбрасывать то, что принадлежало мне! Как бы жалко не выглядели вещи в его глазах.

— И в чём я буду ходить? В халате? — прошипела я, сжимая кулаки внутри широких рукавов.

Он криво усмехнулся, уже поворачиваясь уходить, и бросил через плечо:

— И желательно без белья, зверушка. Чтобы было проще добраться до твоего тела.

В ушах зазвенит от ярости. Монстр. Чудовище. Аппетит мгновенно пропал. Я отставила сковородку на холодную конфорку и, чувствуя, как подкашиваются ноги, побрела в свою — нет, его — комнату.

Пустота здесь была ещё более давящей. Телефона не было. Он забрал его. Ноутбук, сумка, все мои пожитки. Всё испарилось. Я обыскала все шкафы, все уголки, которые могла найти, кроме одной закрытой комнаты. Его.

Подойдя к двери его спальни, я замерла в нерешительности. Страх сковывал тело. Но потом во мне закипело то самое природное упрямство, которое, казалось, только и приводило меня к новым бедам. Видимо, жизнь меня ничему не учит, — с горькой иронией подумала я. — Но, черт подери, это были мои вещи!

Я постучала. Ответа не последовало. Собрав всю свою смелость, я толкнула дверь.

Он стоял спиной к двери, в одних штанах, держа в руках свою белую рубашку. Мускулы его спины играли под бледной кожей, испещренной шрамами. От неожиданности и этого внезапного вида обнаженной мужской силы я вспыхнула, опустив взгляд. Я чувствовала, как его внимание тяжелым грузом легло на меня.

— Что, зверушка, решила продолжить то, что мы ночью начали? — его голос прозвучал насмешливо. — Молодец. В этой комнате у нас с тобой не было. Заходи и ложись на кровать.

листаем дальше)

37

Он обернулся, и я инстинктивно отступила на шаг, замотав головой. Вся моя решимость испарилась, как капля воды на раскаленной сковороде.

— Я… я больше не лягу с тобой в постель, — хрипло выдохнула я.

— Мы можем трахаться и стоя, — холодно парировал он, и его пальцы потянулись к застежке штанов.

Ужас и ярость сдавили горло. — Между нами ничего больше не будет! Я больше не собираюсь с тобой спать!

— А я не собирался с тобой спать, Агата. Я трахать тебя буду. Спать ты будешь одна, если у тебя на это останется время.

— Прекрати! — крикнула я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Я смотрела на него, пытаясь вложить в свой взгляд всю ненависть, всю горечь, что копились внутри. Если бы взглядом можно было убить, он бы уже лежал бездыханный у моих ног.

Но он лишь стоял, абсолютно невозмутимый, и… надевал серые спортивные штаны и простую футболку. Видеть его в такой домашней, почти обыденной одежде было настолько непривычно и диссонирующе с его сущностью, что я на секунду растерялась.

Пока я приходила в себя, он подошел к кровати, где стояли два пакета, которых я раньше не заметила, и протянул их мне.

— Возьми. Здесь твои новые вещи.

— Мне не нужны новые вещи, Сириус! Мне нужны мои!

— Твои лохмотья я выбросил. Ты не будешь ходить в этом тряпье.

— Почему ты решаешь, в чем мне ходить, а в чем нет?! Я не твоя собственность!

Я поняла свою ошибку мгновенно. Эти слова были для него красной тряпкой. Бестужев молниеносно подошел вплотную, его пальцы подхватили меня за подбородок, заставляя поднять голову и встретиться с его ледяным, пронизывающим взглядом.

— Сколько бы ты ни пыталась доказать себе и мне, что ты не принадлежишь мне, это ни к чему не приведет, Агата. Потому что я знаю правду.

Опустив руку, он кончиками пальцев медленно провел по моей шее, по ключице, а затем, забираясь под халат, коснулся обнаженной кожи груди. Электрический разряд, смесь отвращения и предательского возбуждения, пронзил меня. Я с криком отпрянула, отскакивая назад.

— Буду ходить в халате! Пошел к черту!

Он сунул мне пакеты в руки с такой силой, что я едва их удержала.

— Переоденься. А иначе наш следующий раз будет прямо сейчас.

Схватив пакеты, я выбежала из его комнаты, как ошпаренная, и захлопнула за собой дверь в свою, дыша прерывисто и чувствуя, как бешено колотится сердце. Я не буду ему принадлежать. Не буду.

Вскрыв пакеты, я обнаружила внутри не просто одежду. Аккуратные свитеры, мягкие джинсы, спортивный костюм. И нижнее белье… От которого лицо снова залилось краской. Это были не просто трусики и лифчики. Это были тончайшие кружева, шелковые нити, едва прикрывающие кожу, соблазнительные и постыдные в своей откровенности.

Как в этом вообще ходят?

Но больше всего меня поразило не это. На дне одного из пакетов лежали аптечные упаковки. Мазь от синяков и заживляющий крем. Моё сердце сжалось от странного, непонятного чувства. Неужели он?.. Нет, не может быть. Как такой монстр мог подумать о чем-то подобном?

Но потом я вспомнила. Ту ночь, когда меня отравили. Он сидел у моей постели. Его руки, такие жестокие, могли быть и удивительно нежными. Он умел заботиться. Эта мысль была самой пугающей. Его забота была неотделима от боли, от унижения, от его животного, собственнического инстинкта. В ней не было тепла, только холодная констатация факта: это мое, и я буду это беречь, как берегут ценный, но хрупкий инструмент.

Он был непредсказуем. Абсолютно опасен. И я, стоя посреди его комнаты с коробкой заживляющей мази в одной руке и шелковым соблазном в другой, с ужасом осознавала, что понятия не имею, на какой же черт я, простая человеческая девчонка, так отчаянно ему сдалась. И что он намерен со мной делать дальше.

***

​​Дни потянулись сливаясь в однообразную, серую вереницу. Я была пленницей в квартире Бестужева, не покидая её, пока синяки на лице не сменились жёлтыми разводами и не исчезли окончательно.

Он практически не появлялся, его присутствие ощущалось лишь по звуку открывающейся двери глубокой ночью и запаху ночного города, что он приносил с собой.

Наши пути изредка пересекались по вечерам, но мы не разговаривали. Он бросал на меня короткий, оценивающий взгляд, словно проверяя сохранность своего имущества, а я отводила глаза, чувствуя, как под его взглядом закипает смесь страха и злости.

Единственным неизменным, тёплым и живым лучом в этом каменном мешке был Пушок. Каждую ночь, стоило мне лечь в кровать и потушить свет, дверь в комнату бесшумно приоткрылась, и в щелке появлялась его белая, массивная голова. Он неслышно подходил, тяжёлым прыжком запрыгивал на край кровати, несколько раз кружился на месте, утаптывая невидимое гнездо, и с глухим, довольным вздохом укладывался рядом, прижимаясь горячим боком к моим ногам.