Когда дрожь немного утихла, я вышла, наступив босыми ногами на холодный кафель. Механически вытерлась большим, пушистым полотенцем. Оно было таким мягким и безразличным. Его полотенце. Его запах, стойкий и въедливый, смешивался с запахом шампуня, создавая чудовищный, интимный коктейль. Я натянула на себя висящий на крючке темный халат — опять его, неподъемно тяжелый и огромный на мне, побрела в спальню.
Комната встретила меня тем же зловещим полумраком и запахом секса, его кожи, его власти. Я залезла под шелковистое покрывало, которое теперь казалось мне саваном, и попыталась свернуться калачиком.
Но стоило мне закрыть глаза, как перед веками снова и снова проносились картины: его тень, нависающая надо мной, отблеск пота на его груди, жесткая линия сжатых губ в момент наивысшего напряжения. А сквозь все это — стойкий, доминирующий запах, пропитавший простыни, подушку, самый воздух. Запах, который теперь будет преследовать меня везде.
И тогда, зарывшись лицом в подушку, я захотела к маме. Так сильно, так по-детски отчаянно, что в горле снова встал ком. Не в эту стерильную, холодную тюрьму из стекла и стали, а домой. В нашу старую квартиру, с ее скрипучими половицами и высокими потолками, в трещинах которых я в детстве разглядывала сказочные страны.
Сесть в дедушкино кресло-качалку на кухне, уставленной геранью, прижаться к выцветшему ситцевому сиденью и смотреть в окно, за которым шумит знакомый двор.
Ждать, пока мама испечет тонкие блины, доносящиеся сладким духом по всей квартире, под тихое, уютное бормотание радио на подоконнике. Туда, где меня любили. Где я была просто дочкой, а не вещью, не собственностью.
Я думала, что я взрослая. Самостоятельная. Сама поступила в институт, сама нашла подработку. Гордилась этим. К чему же привела меня моя самостоятельность? К тому, что я лежу в постели оборотня, раздавленная и униженная, и мое тело, к моему же ужасу, откликается на его прикосновения.
«Ты можешь считать это отношениями».
Эта фраза снова прозвучала в ушах, и каждая ее буква обжигала, как раскаленная игла. Это была не уступка. Это была насмешка в чистом виде. Злая, циничная издевка. Я прекрасно помнила его слова, сказанные с тем ледяным презрением: что люди плесень, слабая и никчемная, что мы годимся лишь на одно «спустить пару раз».
И теперь он, великий Сириус Бестужев, почти что удостоил меня этой «чести». Позволил мне считать это отношениями, чтобы мне, жалкой человечке, было не так горько в его постели.
Мерзко. От одной этой мысли стало физически тошнить. Я вжала голову в подушку, пытаясь задохнуться, исчезнуть, и громко, по-детски всхлипнула. Как же больно... Больно от осознания собственной слабости. От того, что мне нечего ему противопоставить. Ни силы, ни власти, ни даже воли собственного тела, которое предательски таяло под его ладонями. Я не понимала этих реакций. Они были чужими, постыдными, как будто во мне жил кто-то другой темный и покорный.
Слезы текли ручьем, оставляя мокрые пятна на шелковой наволочке. Я утонула в самосожалении, так увлеченно жалела себя и свою сломанную жизнь, что совершенно не заметила, как тяжесть на краю кровати заставила матрас мягко прогнуться.
Я вздрогнула и, повернувшись на спину, застыла. Пушок. Огромный белый пес Бестужева лежал поперек кровати, устроив свою тяжелую, мохнатую голову мне прямо на живот.
Его умные, светло-голубые глаза, такие похожие на глаза хозяина, но без их ледяной жесткости, пристально смотрели на меня. Длинные заостренные уши были настороженно подняты, а во взгляде читалось такое странное, почти человеческое понимание, что у меня снова перехватило дыхание.
— Пушок... — прошептала я хрипло, садясь на кровати.
Пес тут же поднялся и сел рядом, склонив голову набок. Он смотрел на меня так преданно, так безоговорочно, словно я была центром его вселенной. И в этих глазах не было ни капли насмешки, ни капли оценки. Только тихое, безмолвное сочувствие.
Я не сдержалась. С рыданием, вырывающимся из самой глубины души, я обвила его мощную шею руками и уткнулась лицом в густую, чистую, пахнущую снегом и свежестью шерсть. И снова зарыдала. Теперь уже не от бессильной ярости, а от этой неожиданной, немой поддержки.
Пушок сидел неподвижно, как скала. Он не вырывался, не пытался вылизвать лицо, не рычал. Он просто позволял мне плакать, принимая в свою шерсть все мои слезы, всю боль, все унижение.
Я не знаю, сколько прошло времени — минута, пять, десять. Но в какой-то момент он мягко, но настойчиво одной тяжелой лапой надавил мне на плечо, заставляя лечь обратно. А затем снова уложил свою голову мне на живот, сверху придавив ее еще и своими лапами, словно пытаясь пригвоздить меня к кровати, не дать разлететься на кусочки.
Он был тяжелым, очень тяжелым, и это давление было удивительно успокаивающим. Он прикрыл глаза, его дыхание стало ровным и глубоким. А я лежала и смотрела в идеально ровный, белый потолок комнаты Сириуса Бестужева, изредка еще вздрагивая от остаточных всхлипов.
Слезы в конце концов прошли, оставив после себя пустоту и тяжесть под веками. Но ответа на главный вопрос, вертевшийся в голове, я так и не нашла. Как жить дальше? Что делать, когда твоя жизнь больше не принадлежит тебе, а твое сердце и тело стали полем битвы, на которой ты терпишь сокрушительное поражение с пугающей готовностью? Потолок безмолвствовал.
35
Воздух в просторной гостиной особняка Картов был густым и неподвижным, словно выжидающим. Он пах старым деревом, дорогим кожаным переплетом книг и едва уловимым, но стойким ароматом страха. Эллиот Карт, глава семейства, стоял посреди зала, пытаясь придать своему лицу выражение почтительного радушия, но его пальцы непроизвольно теребили край жилетки.
— Господин Бестужев, для нас честь принимать вас в нашем доме, — его голос прозвучал неестественно громко, нарушая гнетущую тишину.
Сириус остановился перед ним, не делая ни шага навстречу. Его взгляд, холодный и безразличный, скользнул по мужчине, будто оценивая незначительную деталь интерьера.
— Леон предупредил о цели моего визита? — голос Сириуса был ровным, без единой эмоциональной ноты, но от этих слов Эллиот побледнел, словно его обдали ледяной водой.
Он кивнул, слишком быстро, сбивчиво.
— Альфа… я… я хотел бы поговорить с вами наедине. Умоляю.
Эллиот Карт был могущественным оборотнем, его род уходил корнями в глубь веков. Но сейчас его могущество меркло перед леденящим душу страхом за дочь. Дети для их расы были величайшей ценностью, даром небес. Рождалось их мало, куда меньше, чем людей. Многие семьи оставались в горьком одиночестве, не познав радости потомства. Картам повезло у них было двое: Леон и Сара. И теперь эта удача висела на волоске.
Сириус молча проследовал за ним в кабинет. Он представлял себя комнату, с мебелью из темного дерева пропитанную запахом старой бумаги и воска для полировки мебели. И как только дверь закрылась, случилось то, чего Бестужев от этого гордого волка не ожидал.
Эллиот Карт опустился на колени. Глухой стук его коленей о паркет отозвался в тишине. Он склонил голову и, дрожащей рукой, схватил Сириуса за запястье. Его пальцы были ледяными.
— Альфа, я прошу вас, я умоляю… — его шепот был полон отчаянной, животной мольбы. — Пощадите мою дочь. Не убивайте, не калечьте… Она глупая, она больше никогда так не сделает! Никогда в жизни не прикоснется к тому, что принадлежит вам! Не посмеет тронуть вашу избранницу!
«Избранницу»
Слово повисло в воздухе, ядовитое и обжигающее. Прощупывает почву, старый жук, — промелькнуло в голове у Сириуса. Ему это формулировка не понравилась. Не понравилась категорически. Он прекрасно видел, куда клонит этот оборотень, стоящий на коленях, но в самой своей униженной позе пытающийся нащупать слабину, сыграть на скрытой угрозе.
— Встань, — рык Сириуса, негромкий, но наполненный такой сокрушительной силой, что Эллиот дёрнулся и подскочил на ноги, будто его ударили током.
