Бесчувственный. Ответишь за все (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat"

— Я... я не видела... — прошептала я, зажмуриваясь от стыда и боли.

— Они посмели тронуть то, что принадлежит мне, — его голос был тихим, но в нем звучала такая бешеная ярость, что по коже побежали ледяные мурашки. — Они ответят за это.

Тон, которым были сказаны эти слова ни на секунду не дал мне усомниться в том, что без Бестужев действительно заставят их заплатить за боль, что они причинили мне. И я уверена, что их он не пощадит.

Его палец медленно провел по синяку, а затем губы коснулись того же места. Горячее, влажное прикосновение его языка заставило меня вздрогнуть и выгнуться. Это не было лаской. Это было ритуальным действием. Зверь, помечающий свою территорию, стирающий чужие следы.

Губы двигались выше, к груди. Он дышал горячо и неровно, дыхание обжигало кожу. Он обошел сосок, скользнул по чувствительной коже под грудью, заставляя меня сдерживать стоны. Рука тем временем спустилась к поясу моих джинсов. Он расстегнул молнию, один за другим — кнопки. Пальцы скользнули и нашли пояс белья.

— Подними бедра, — скомандовал он тихо.

Я, повинуясь его властному тону, приподняла таз. Он стащил с меня джинсы и белье одним резким, небрежным движением и швырнул их на пол. Теперь я лежала перед ним полностью обнаженная, дрожащая, прикрытая лишь полумраком и его тенью. А он, черт возьми, был все еще одет. Лишь расстегнутая ширинка на дорогих брюках выдавала его готовность.

Он отпустил мое запястье и выпрямился во весь рост, глядя на меня сверху вниз. Его взгляд был пожирающим, оценивающим, полным темного триумфа.

— Смотри, — приказал он, и его пальцы принялись расстегивать пуговицы на его собственной рубашке.

Он делал это медленно, с театральной, почти жестокой неспешностью, давая мне рассмотреть каждый сантиметр обнажающегося тела. Сначала появились ключицы, затем — мощный рельефный пресс, покрытый бледной, идеальной кожей. Потом — грудная клетка, сильная и широкая.

Рубашка упала на пол бесшумно.

Он был божественно красив. И так же смертельно опасен. Мускулы играли под кожей при каждом его движении, шрамы, покрывавшие его торс, добавляли ему суровости и дикой, животной привлекательности.

Его руки потянулись к ремню. Щелчок пряжки прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Затем он расстегнул брюки и стащил их вместе с боксерами.

И тогда я увидела его. Полностью. Его возбуждение было таким же, как и он сам — мощным, внушительным, почти пугающим. Член, толстый и длинный, с набухшей, темно-багровой головкой, стоял колом, напряженный и готовый. Сеть синих вен пульсировала на нем, выдавая его готовность к обладанию. Он казался чудовищным, не предназначенным для моего хрупкого тела.

Он подошел к кровати, и матрас прогнулся под весом. Бестужев не стал сразу ложиться на меня. Он опустился на колени между моих раздвинутых ног, заставляя меня принять его, принять эту позу полной подчиненности.

— Ты видишь? — он взял свой член в руку, провел большим пальцем по его головке, смазывая ее выступившей каплей влаги. — Это твоя судьба, Агата. Твое предназначение. Быть принятой мной. Быть заполненной мной.

От автора: Готовы?) Листаем дальше)

33

Он наклонился, и его член уперся в мою промежность, в самое сокровенное, нежное место. Он был горячим, почти обжигающим, и таким твердым. Я зажмурилась, чувствуя, как по телу разливается ледяной ужас.

— Сириус... подожди... — попыталась я умолять, но он проигнорировал мои слова.

— Нет, — его ответ был простым и окончательным. — Больше никаких ожиданий.

Одной рукой он раздвинул меня шире, а другой направил головку своего члена к моему входу. Я почувствовала, как он упирается в сухую, неподготовленную плоть. Больно.

— Пожалуйста... — слезы снова выступили на моих глазах.

— Расслабься, — его голос прозвучал неожиданно тихо, почти ласково, но в нем все еще слышалась сталь. — Первый раз всегда больно. Но я позабочусь о тебе.

С этим словами он подал бедрами вперед. Один мощный, сокрушительный толчок — и он вошел в меня.

Боль была ослепляющей, белой и острой. Она разорвала меня изнутри, заставив дико, по-звериному вскрикнуть. Он был таким большим, что казалось, он разрывает меня на части, заполняя собой все, каждую пядь пространства. Слезы хлынули из моих глаз ручьем, я пыталась вырваться, оттолкнуть его, но он был непоколебим. Он замер на мгновение, давая мне осознать всю полноту этого вторжения. Его тяжелое, горячее тело прижало меня к матрасу, его дыхание обжигало шею.

— Моя, — прошептал он хрипло, и это слово прозвучало как печать, вбитая в самое нутро. — Теперь ты полностью моя.

Затем он начал двигаться.

Сначала медленно, почти невыносимо вымеряя каждый сантиметр. Каждый толчок отзывался глухой, разрывающей болью внизу живота. Я впилась ногтями ему в спину, в мышцы, твердые как камень, пытаясь найти точку опоры в этом бушующем море боли и унижения.

Но затем, по мере его движений, тело начало привыкать. Боль понемногу начала отступать, уступая место другому, странному, чуждому ощущению. Наполненности. Жаре, которая начинала разливаться из самого центра, где наши тела были соединены.

Его ритм участился. Он уже не был медленным и исследующим. Он стал жестким, требовательным, животным. Он вгонял в меня свой член с такой силой, что кровать содрогалась и билась о стену в такт его яростным толчкам. Звук нашего секса заполнил комнату — его хриплое, прерывистое дыхание, мои сдавленные, переходящие в стоны всхлипы, влажные, откровенные шлепки плоти о плоть.

Он сменил угол, и вдруг один из толчков задел что-то внутри, какую-то неведомую до сих пор точку, от которой по всему моему телу пробежала разряжающая волна удовольствия. Из моего горла вырвался непроизвольный, глубокий, похожий на рыдание стон. Он услышал. И снова, намеренно, попал в то же место.

— Вот видишь? — он прошипел мне в ухо, его голос был густым, хриплым от желания и напряжения. — Твое тело создано для меня. Оно принимает меня. Оно жаждет меня. Даже если твой разум еще бунтует.

Я не могла с этим спорить. Мое тело предало меня, отвечая на его грубые, властные ласки. Жар нарастал, сжимая низ живота в тугой, сладкий, невыносимый узел. Мои ноги, до этого беспомощно лежавшие по сторонам, сами обвились вокруг его бедер, притягивая его глубже, помогая ему в этом неистовом, всепоглощающем ритме. Я уже не пыталась его оттолкнуть. Я цеплялась за него, как утопающий за соломинку, чувствуя, как меня уносит водоворотом темного, запретного, всепоглощающего наслаждения.

Он чувствовал мою отдачу, мое тело, начинавшее отвечать ему встречными движениями. Его низкое, победное рычание прокатилось у меня над ухом. Его движения стали еще более неистовыми, почти безумными. Он впивался губами и зубами в мое плечо, в шею, помечая меня, прикусывая кожу, и от этой смеси острой боли и пронзительного удовольствия я дико выгибалась под ним, встречая каждый его яростный толчок.

Мир сузился до этой комнаты, до этого кровавого, потного, животного соития. Не было страха, не было стыда, не было мыслей. Было только это — его тело в моем, его жар, пронизывающий меня насквозь, его запах, ставший моим дыханием, и нарастающая, неконтролируемая волна где-то в самой глубине.

— Кончай, — приказал он, и его голос дрожал от сдерживаемого напряжения, от близости собственной разрядки. — Кончай для меня. Сейчас же.

Этого приказа, этого властного, низкого рыка было достаточно. Что-то внутри оборвалось, и мир взорвался ослепительным белым светом. Спазмы, мощные, сладостные, почти болезненные, прокатились по мне, вырывая из горла долгий, надрывный, освобождающий стон. Мое тело напряглось в неестественной дуге, беспомощно трепеща в объятиях собственного, незнакомого удовольствия.

Он издал низкий, победный, звериный рык, почувствовав, как я судорожно сжимаюсь вокруг него, и сделал еще несколько резких, глубоких, доходящих до самого нутра толчков, прежде чем с глухим, сдавленным стоном излиться в меня. Я почувствовала, как его член пульсирует внутри, горячий и живой, заполняя меня потоками своей семени.