Он замер, всей своей тяжестью обрушившись на меня. Его тело было мокрым от пота, его дыхание — горячим и прерывистым у моего уха. Мы лежали так, слившись воедино. Наши сердца отбивали один и тот же бешеный, затихающий ритм.
Постепенно его дыхание выровнялось. Он медленно, почти неохотно, вышел из меня. Я почувствовала, как по внутренней стороне бедра что-то теплое и липкое потекла на испорченный шелк простыни. Стыд снова накатил на меня, но теперь он был приглушенным, смешанным с физиологической разрядкой и странным, опустошающим спокойствием. Я была побеждена. Сломлена. И в этом поражении была своя горькая, постыдная свобода.
Он перевернулся на бок, но не отпустил меня, притянув к себе так, что моя спина прижалась к его горячей, влажной груди. Рука легла на мой живот, властно и собственнически, как бы закрепляя свой приз.
— Спи, — его голос прозвучал тихо, но в нем все еще слышалась неоспоримая нотка приказа. — Тебе понадобятся силы. Завтра мы поговорим о твоем наказании за побег.
И я поняла, что для него это не было примирением. Не было ни капитуляцией, ни прощением. Это было лишь затишье перед новой бурей. Новое, самое окончательное подтверждение его прав. И мое тело, уставшее, опустошенное и предательски удовлетворенное, уже не имело сил сопротивляться этому знанию.
34
Я прислонилась лбом к холодной кафельной плитке, позволяя ледяным струям душа окатывать мою спину. Вода текла ручьями по коже, смывая пот и следы его семени, но не в силах смыть сами воспоминания. Его прикосновения пылали на мне, будто выжженные каленым железом.
Длинные, промокшие насквозь волосы невыносимо тянули голову вниз, и впервые в жизни мне захотелось остричь их под корень — стать маленькой, незаметной, невидимой. Спрятаться от него, от этого дома, от самой себя.
Стояла не двигаясь, надеясь, что ледяная вода простудит не только тело, но и мысли, приведя в порядок хаос внутри. Меня уже начинало пробирать мелкой, неконтролируемой дрожью.
Я вздрогнула, почувствовав за спиной жар. Бестужев. Его твердое, мощное тело вплотную прижалось ко мне. Горячие ладони скользнули по бокам, обхватив грудь, затем медленно поползли вниз, к бедрам, смывая с меня воду, будто смывая последние следы моего достоинства. Влажные губы коснулись моего мокрого плеча, прошлись по шее к самому уху.
— Ты заболеешь так, — его голос, низкий и вибрирующий, прозвучал прямо в ухе, заглушая шум воды.
Отвечать не было ни сил, ни желания. Так же, как и смотреть на него. После того, как все закончилось, я выползла из постели и ушла сюда, в душ, и он не остановил меня. Дал мне несколько минут иллюзорного одиночества. Горько усмехнувшись я поняла, что передышка закончилась.
Вода внезапно стала теплее. Он дотянулся до крана и повернул его, а затем развернул меня к себе. Мой взгляд уперся в его накачанные икры, в капли воды, стекающие по ногам на белоснежную плитку. Поднять глаза на него было выше моих сил. Увидеть в его взгляде то холодное торжество, ту власть, которая теперь казалась абсолютной.
— Посмотри на меня, — прозвучал грубый, не терпящий возражений приказ.
Я отрицательно замотала головой, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Но он не стал ждать. Его пальцы с железной хваткой впились в мой подбородок, резко дернув его вверх, заставляя встретиться с его взглядом. Арктическая стужа казалась теплой и живой по сравнению с тем бездонным холодом, что я видела сейчас в его глазах. Меня снова пробила крупная дрожь.
Его большой палец грубо провел по моим губам, по ранкам, которые я сама разодрала. После удара Сары они лопнули, но за сутки покрылись корочкой. Но я, кусая их, чтобы сдержать стоны и крики, когда он брал меня, разорвала их снова. Дыхание опалило, и его язык, обжигающе горячий, медленно и влажно провел по разбитой коже, а затем захватил мои губы в плен своего рта. Этот поцелуй был не лаской, он был продолжением обладания — властным, требовательным, лишающим воли.
Слабо попыталась отстраниться, но он лишь прижал меня еще сильнее, так, что между нашими мокрыми телами не осталось ни миллиметра пространства. И я снова почувствовала его.
Его член, уже твердый и горячий, снова стоял колом, уверенно упираясь в мой низ живота. И снова, к моему ужасу и стыду, внутри меня что-то отозвалось на это прикосновение. Предательская волна тепла, идущая из самой глубины, заставляющая ноги слабеть, а разум — подчиняться.
Я не понимала, что со мной происходит. Почему мое тело, только что разорванное и плачущее от боли, теперь откликается на него этим постыдным, непроизвольным желанием. Это было неправильно, извращенно, но противостоять этому было невозможно.
Его ладони скользнули ниже, крепко сжимая мои ягодицы, заставляя меня непроизвольно выгнуться. Он прохрипел что-то прямо мне в рот, прерывая поцелуй, и перешел губами на шею, оставляя на мокрой коже горячие, влажные следы. Я поняла. он возьмет меня снова. Прямо здесь, в душе.
— Не надо... — прошептала я ему в шею, зажмурившись, молясь, чтобы он остановился.
И он замер. Его ладони прекратили свое движение по моим бедрам. Он оторвался от шеи, и шепот, обжигающий и влажный, снова прозвучал у моего уха.
— Ты этого хочешь. Я чувствую, как ты пахнешь, Агата. Ты течешь для меня, как самая отчаянная сука, едва я к тебе прикасаюсь.
Я снова замотала головой, пытаясь вырваться из его объятий. «Нет. Нет, не нужно... Мне больно...»
Он откинулся назад, и в его глазах, прищуренных и недобрых, вспыхнула насмешка. Губы искривила та самая порочная усмешка.
— То, что у тебя болит между ног, — единственная причина, по которой ты не хочешь, чтобы я тебя трахнул, — выдохнул он, и от этих грубых, откровенных слов мое лицо, шея, даже грудь залились предательским алым жаром. Стыд прожигал меня изнутри, жгучий и беспощадный.
— Я вообще не хочу, чтобы ты больше прикасался ко мне! — вырвалось у меня, наполненное отчаянием и остатками гордости.
Бестужев медленно, с преувеличенным интересом, поднял бровь. Взгляд сузился, стал колким и пронизывающим.
— Почему же ты этого не хочешь? — произнес он с притворным любопытством, но в его тоне сквозила сталь.
Я набрала в грудь побольше воздуха, пытаясь собрать остатки сил для протеста. Неужели он действительно этого не понимал?
— Я не хочу заниматься сексом... с человеком... Ой, неважно, человек ты или оборотень! Я не хочу без чувств, понимаешь?! — голос мой дрожал, срываясь на хрипоту. — Без любви! Без отношений! Я не хотела, чтобы все получилось так! Я хотела, чтобы моя невинность досталась тому, кого я буду любить, и кто будет любить меня!
Он снова наклонился ко мне, и его лицо оказалось так близко, что я видела каждую ресницу, каждую каплю воды на его коже. Его рычание было тихим, но от него по коже побежали ледяные мурашки.
— То есть ты хотела, чтобы тебя трахнул тот ублюдок, Владлен?
Сердце упало куда-то в пятки, похолодели не только руки, а все тело. Как он узнал? Откуда? Я не успела ничего сказать, не успела даже подумать, как он схватил меня, снова прижал к своей мокрой, горячей груди, и его шепот прозвучал прямо в губы, ядовитый и окончательный:
— Можешь не отпираться. По глазам вижу, что его хотела. Но вот что, Агата... Тебя трахать буду я. Если хочешь, можешь считать это отношениями. Мне плевать, как это называется. Пока я буду трахать тебя, никто другой к тебе не притронется. Потому что ты моя.
Он ушел. Просто развернулся и вышел из ванной, оставив меня стоять под струями воды, которые вдруг снова показались ледяными. Дверь не захлопнулась, а встала на место с тихим, унизительно спокойным щелчком. Воздух вырвался из моих легких одним сдавленным, бессильным всхлипом.
Внутри все кричало. Не голосом, а какой-то черной, разрывающей душу визжащей пустотой. Хотелось заорать, затопать ногами, разбить что-нибудь, чтобы заглушить эту жгучую, душевную боль, что была в тысячу раз невыносимее физической. Но я лишь стояла, обняв себя за плечи, и тряслась, глотая соленые слезы, смешивающиеся с водой.
