Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

— Айла берёт север, Фырк остаётся со мной, живой канал плюс резервный носильщик. Возражения?

Возражений не последовало, и в этой тишине воздух у окна качнулся. Айла спикировала из-под потолка на спинку пустого стула Ворона, сложила перепонки и заговорила.

— Рой снялся, Лукумон. Этой ночью, весь. Тени ушли с кварталов, где кормились, стянулись к центру города и легли. Лежат плотно, тройками, не кормятся, не расходятся. Я смотрела на них сутки. Так не отдыхают. Так ждут команды.

— Покажи где, — Грач подвинул кальку, и я стал переносить на неё то, что диктовала через Фырка летяга, пятно за пятном.

Пятна легли кольцом вокруг центра, и Грач молча провёл поверх них шесть карандашных линий, маршруты завтрашнего разноса, от нашего здания к шести точкам. Линии прошли через пятна. Все шесть.

— Они лежат прямо на наших дорогах, — сказал Грач. — Совпадение исключаю. Нас ждут.

В восемь вечера ожила закрытая линия, и Серебряный сказал мне слова, которых не говорил ни разу.

— Радулов запросил встречу. Сам.

За тринадцать суток человек в кубе не попросил ничего, ни книги, ни прогулки, ни собеседника, и эта первая просьба пришла ровно в тот день, когда Грач досчитал смену порога. Совпадений такого сорта я не признаю. Через двадцать минут лифт вёз нас с Фырком в минус, бурундук на плече прижал уши ещё на третьем этаже и до самого низа не издал ни звука.

Радулов ждал у мембраны. Он стоял вплотную к стеклу, руки за спиной, лицом к дверям лифта, и его взгляд я почувствовал ещё с жёлтой дорожки.

— Ты просил встречи, — сказал я, остановившись напротив. — Говори.

— Скажу без предисловий, время дорого нам обоим. Завтра планка накроет магов, Илья. Средний ранг, следом верхний. Твоя биокинетик, твой мальчик со стабилизирующей Искрой, половина лекарей в твоих госпиталях, все под чертой, ты это знаешь, твой счетовод считает не хуже меня. Программу это не остановит, она доберёт город за неделю и пойдёт искать следующий. И есть ровно один человек на свете, который знает стоп-код. Он стоит перед тобой.

— Ты говорил, рубильника нет.

— Рубильника нет, — согласился он. — До которого дотянутся руки твоих солдат. Я сказал тебе правду тогда и повторяю её сейчас. Код не лежит в железе, Илья. Код здесь, — он поднял руку и коснулся пальцем виска. — Его нельзя изъять, выбить или прочитать, твой магистр подтвердит, его люди пробовали то, о чём тебе знать не нужно. Его можно только произнести. Добровольно. Цена стандартная, жизнь и свобода. Упаковку выбирай сам, обмен, помилование, побег при конвоировании, мне безразлично, как это будет называться в ваших бумагах.

Я слушал. Серебряный описал его точно. Этот человек не лгал, он строил из правды такие фигуры, что ложь рядом с ними выглядела бы честнее. Планка, порог, неделя до конца города, всё в его словах было правдой и всё было взвешено, кроме одного. Он взвешивал мою руку, считая, что других гирь у меня нет. Про папку с двумя подписями человек в кубе не знал.

— Сделки не будет, — сказал я.

Он молчал, и я, привыкший считать чужие ритмы, увидел, как ровный метроном за стеклом ищет и не находит такт. Взгляд его прошёл по моему лицу, по рукам, по вороту, тем самым ходом, каким он читал часовых и комендантов, и упёрся в браслет. Веко его дрогнуло, коротко, один раз. За два наших разговора и все стенограммы допросов я впервые видел на этом лице раздражение.

— Ты отказываешься, не торгуясь, — произнёс он. — Не спрашиваешь гарантий, не проверяешь код, не тянешь время. Так отказывается человек, у которого есть другой ход. Я не вижу твоего хода, Илья. Интересно.

— Привыкай, — сказал я и пошёл к лифту.

Дорожка до створок заняла у меня семнадцать шагов, я считал их специально, держа ритм, и на пятнадцатом голос догнал меня, как в прошлый раз, без усилия.

— Тогда до завтра, лекарь. Посмотрим, что за козырь ты прячешь. Я умею ждать.

Створки закрылись, лифт пошёл вверх, и Фырк на плече ожил, встряхнулся всем телом, сбрасывая нижние этажи с шерсти. Я стоял, смотрел на цифры и крутил последнюю фразу. До утра.

Про операцию знали штаб, зона и Государь, и больше никто. Человек в глухом ящике, отрезанный от Искры, ментала и новостей, только что назвал мне срок развязки, и срок был правильный.

К часу ночи штаб затих. Дежурная смена бормотала за стеклом, я сидел над последним документом этих суток, писал протокол операции от руки, потому что такие бумаги я не доверяю машинисткам.

Порядок выхода долей, такт за тактом, с докладом Лены после каждой. Поддержка, объём, вазопрессоры по весу, магнезия при судорогах, всё расписано до миллиграмма, с подписью ответственного против каждой строки.

Роли распределились так. Я на выводе, Лена на приёме, Серебряный на ментальном контуре, телеметрия на Тарасова и Зиновьеву. Точки невозврата, две, по давлению и по ритму, с точными цифрами, после которых бригада работает по протоколу, не спрашивая меня. Последний пункт я перечитал трижды, он был написан её словами, работу не останавливать. Внизу я поставил подпись и число.

Потом я пошёл по постам. Лена не спала. Она сидела в углу штабного зала, в кресле у погашенной лампы. Меня она заметила, кивнула, но я решил не мешать ей побыть одной.

Линия зоны держала тестовые кривые, Зиновьева гоняла по телеметрии ровный синус и добивалась от связистов задержки меньше секунды. Судя по голосам в динамике, связисты уже жалели, что родились.

Серебряный нашёл меня сам, у поста связи. Он был с папкой, и выглядел так, как выглядит человек, отменивший себе сон приказом по личному составу.

— Я буду в двух шагах, — сказал он.

— Знаю.

Больше мы ничего друг другу не сказали, говорить нам было не о чем, всё остальное стояло в протоколе.

На седьмой этаж я поднялся в последнюю очередь. Сестра на посту подняла на меня глаза и молча качнула головой в сторону палаты, не спит. Я приоткрыл дверь. Анна сидела в кресле под лампой, с серым томиком в руках, очки для чтения ей подобрали здешние, и в этих очках она была похожа на учительницу, проверяющую тетради.

— Не спится?

— Читаю. После профессора тут ещё рассказы остались, — она заложила страницу пальцем и посмотрела на меня. — Дочитаю после.

— После, — согласился я. — Спокойной ночи.

— Иди спать, Илья, — сказала она и вернулась к странице.

Я закрыл дверь. Из всех разговоров этих суток самый короткий дался мне дороже всех, и по дороге к лифту я думал о том, что человек, которому осталась одна ночь, читает Чехова и оставляет рассказы на после, а я не могу предложить ей взамен ничего, кроме твердой руки.

В кабинете я убрал протокол в сейф, завёл будильник на пять и погасил свет. Фырк перетёк с подушки ко мне на плечо, устраиваясь на ночь, и вдруг замер. Лапы его сжались, коготки прошли сквозь рубашку, шерсть на загривке поднялась.

— Фырк?

Ответить он не успел. На пульте вспыхнула красная лампа спецсвязи, сдвоенный сигнал, и дверь кабинета распахнулась без стука. Дежурный офицер стоял на пороге, забыв про устав, и голос его срывался.

— Илья Григорьевич! Рой поднялся! Весь, разом, строем, идёт к нашему зданию!

Фырк на плече сидел столбиком, и глаза его были белые.

— Двуногий, — голос бурундука шёл глухо, чужой. — Айла сверху. Впереди них идёт Высокий.

Глава 15

Свет я включить не успел. Дежурный офицер так и стоял в дверях, за его спиной по коридору уже бежали, где-то внизу хлопали двери, и поверх всего этого шёл сдвоенный сигнал спецсвязи, ровный, как метроном.

— Докладывайте по форме, — сказал я, застегивая рубашку. — Что значит «идёт к зданию». Дистанция, скорость, поведение.

Офицер сглотнул и собрался.

— Виноват. Докладываю. Противник вышел к внешнему периметру четыре минуты назад. Движение прекратил. Посты наблюдения дают одно и то же со всех направлений, стоят. Кольцом, вокруг здания, на удалении около трехсот метров. Не атакуют.