Лекарь Империи 24 (СИ) - Лиманский Александр

— Совсем?

— Совсем, Илья Григорьевич. Стоят и… — он поискал слово, устав таких слов не предусматривал. — Ждут.

Фырк у меня на плече сидел столбиком, глаза его оставались белыми, и через этот белый канал я спросил.

— Айла подтверждает?

— Подтверждает, — голос бурундука звучал глухо. — Она над ними. Говорит, стоят тройками, ровно, как на плацу. Высокий в кольцо не вошел, остановился напротив главного въезда и смотрит на здание. Просто стоит и смотрит, двуногий.

Я подошёл к окну. Со своего этажа я видел кусок площади перед резиденцией, прожектора внешнего периметра, и на границе света, там, где кончались их конусы, темнота была гуще, чем положено. Она не шевелилась.

Войско перед штурмом двигается, ищет ворота, щупает оборону. Эти стояли и арифметика собралась сама, из цифр Грача, из графика смены порога, из всего, что мы считали трое суток.

— Они ждут утра, — сказал я вслух. — Программе пока нельзя нас есть. Планка сменится на рассвете, и все, кто в этом здании, Серебряный, Лена, менталисты охраны, станут для неё разрешенной добычей. Рою незачем штурмовать, Фырк. Ему достаточно дождаться.

— Хозяйственная тварь, — бурундука передёрнуло от загривка до хвоста. — Встала пораньше, заняла очередь к прилавку.

Часы над пультом показывали два ноль шесть. До рассвета оставалось около четырёх часов.

— Значит, рассвета не будет, — я снял трубку внутренней связи. — Дежурный, общий сбор хирургической бригады. Операция переносится. Начинаем немедленно. Разворачивайте операционную, телеметрию на зону, Тарасова и Зиновьеву поднять по тревоге. Исполнять.

Я положил трубку и повернулся к Фырку. Следующий приказ был не для пульта.

— Теперь ты. Дотянешься до Совета?

Бурундук развернулся ко мне всем корпусом, и белизна из его глаз ушла, он смотрел на меня своими, чёрными.

— До Луны, двуногий, ночью, через сотни этих тварей?

— Ты меня не понял. Мне нужны Старейшины. Здесь, сейчас. Носильщикам предстоит ходить сквозь кольцо всю ночь, шесть точек, десятки ходок, и на каждой их будут ждать. Ррык один эту дорогу не осилит. Передай Совету всё. Рой, кольцо, операция. И передай, что это их условие, не моё. Они велели мне вернуть украденную Искру. Вот она, стоит под окнами, украденная, переработанная, четыре тысячи их младших в чёрных шкурах. Пусть забирают.

Фырк молчал.

— Диктуй короче, — сказал он. — Канал до Луны узкий, я тебе не почта.

— Три слова. Лукумон начал. Помогите.

Он сел, сложил лапы, и глаза его закатились так глубоко, что под веками не осталось даже белого, одна пустота. Я ждал у окна и считал собственный пульс. На счёте около сотни Фырк качнулся, вдохнул со всхлипом и заговорил, и я не узнал его голоса, потому что говорил он с чужой, не бурундучьей расстановкой.

— Совет слышал Лукумона. Совет идёт. Старейшины принимают бой с Роем на подступах и держат коридоры для носильщиков. Условие одно, переработанных не жалеть, они скорбь Совета, и Совет закроет её сам, — он выдохнул, обмяк, и следующую фразу договорил уже своим голосом, сипло: — Всё, двуногий. Они уже у Врат. Я слышал, как там стало тесно.

Даже интересно стало откуда он такой канал связи раздобыл, потому что ответа быстрее я не получал ни от одной инстанции в двух своих жизнях. Четыре тысячи лет изоляции Совет копил злость, чтобы свести счёты. Про былые обиды и равнодушие он, казалось, забыл. Впрочем, это было их, духов, дело. Уточнять мне было некогда.

Стекло дрогнуло от удара воздуха, как будто над зданием на малой высоте прошло что-то очень большое, и по площади внизу, по конусам прожекторов, скользнула тень с размахом в полквартала.

Часовые на периметре задрали головы. Темнота за границей света шевельнулась впервые за ночь, тройки сломали равнение, и я успел подумать, что очередь у прилавка занервничала.

В окно ударили. Створка распахнулась от удара с той стороны, по кабинету пошёл ночной холод, и на подоконник, ломая инерцию единственным крылом, вывалился Ворон. Перебитое крыло держалось вдоль тела криво, каждое движение он совершал через боль, и садился жёстко, с юзом, насмерть цепляясь когтями за камень.

— Ворон!

— Не ори, лекарь, — проскрипел он, устраивая крыло. — Я не глухой. Раненый, это да.

— Ты должен лежать во втором корпусе.

— Я должен то, что должен, а лежать я никому не должен, — он повернул ко мне круглый глаз. — Твой травматолог собрал мне кости по книжке про кур. Кости срослись, передай ему, пусть гордится. Остальное моё дело. Я третий час хожу над Роем, по верхам, где меня не достать. Слушай, что скажу, повторять сил нет. Высокий им не родня. Рой рядом с ним челядь. Он сильнее любого из нас поодиночке, сильнее Ррыка, сильнее меня целого, а я нынче не целый. Когда твои носильщики пойдут сквозь кольцо, кольцо не пропустит, это война Старейшин. А вот если Высокий шагнёт к зданию, между ним и зданием должен кто-то стоять.

— Старейшины…

— Старейшины будут заняты войском, — отрезал он. — Я сказал, слушай. Периметр здания держу я. Не таращься на крыло, лекарь, я им всё равно не дерусь. Я вижу след в момент, когда он только ложится, и я успею каркнуть. Больше от меня сегодня пользы нет, но эта польза, поверь старой птице, дорого стоит. В тыл не уйду. Разговор окончен.

Он вылетел в открытую вторую створку.

Штаб внизу уже развернулся по-боевому. Грач стоял над своей свежей, ночной калькой, с кольцом Роя, нанесённым по докладам постов, Лена в углу стояла над раскрытым журналом, сверяя что-то своё, Серебряный у пульта читал ленту донесений. Он и задал вопрос, который висел над калькой.

— Одного я не понимаю, Денис Игоревич, и это по моей части, — магистр говорил, не отрываясь от ленты. — Позавчера они легли на шесть наших маршрутов. Все шесть, точно. Сегодня пришли к зданию, откуда эти маршруты начнутся. Расписание операции знали штаб, зона и Государь. Я обязан спросить вслух, где утекает информация.

— Нигде, — Грач даже не поднял головы от кальки. — Я проверял ваше подозрение раньше вас, магистр, этой же ночью, в цифрах. Утечки нет, есть математика. Наши шесть точек выдачи не выбирались, они вычислялись. Госпитали с наибольшей концентрацией больных, узлы, куда стянута жизнь. Программа считает город теми же величинами. Ей не нужен наш план, она решает ту же задачу на тех же данных и приходит к тем же ответам. Мы с ней совпали. А здание она выбрала проще всего, здесь самая плотная концентрация одарённых в городе. Когда сменится планка, это будет самый богатый бутик столицы.

— Утешительно, — сказал Серебряный.

— Это не утешение, это хуже, — Грач наконец поднял голову. — С калькулятором нельзя договориться и калькулятор нельзя обмануть дезинформацией. Его можно только обогнать. У нас фора до рассвета.

— Тогда не тратим её на разговоры, — сказал я. — Готовность бригады?

— Операционная развёрнута, — Серебряный положил ленту. — Телеметрия идет на зону, Тарасов на линии, ругается, что его подняли без предупреждения, из чего я заключаю, что он в форме. Ваш выход, Илья Григорьевич.

У лифтов он меня догнал. Кабина шла откуда-то с верхних этажей, мы стояли вдвоем перед закрытыми дверями, и говорил он вполголоса, только для меня.

— Один вопрос до начала, Илья Григорьевич. Протокол я подписал, рассудок пациентки удержу, это моя часть работы. Вашу я до сих пор не понимаю. Радулову для того же самого потребовался завод, реактор в подвале и много лет наладки. У вас в протоколе значится «прямой вывод», и за этими двумя словами я не вижу инструмента.

— Инструмент перед вами, — сказал я. — Искра выходит в одном случае, если владелец отдаёт её сам. Тело можно вскрыть хоть до позвоночника, наружу не выйдет ничего, вы это знаете лучше меня. У отца добровольной отдачи не было и быть не могло, отсюда машина, которая годами ломала запертую дверь. Анна отдаёт сама. Отданному нужен проводник, совместимый канал. Кровь.

— Ваша.

— Моя. Её защита пропускала меня в худшие дни, вы видели это в Муроме сами, для её силы я свой. Проводимость я тоже знаю не из теории. Когда рвали поводок, я пропустил его разряд через собственную кровь и увёл в землю. Мёртвая сила прошла. Живая пройдёт легче.