Лесной Дозор 4 (СИ) - Вольт Александр

За дверью в коридоре ждали врачи, которые все, что могли сказать, сказали еще вчера, и охрана, которой не нашлось работы. Ждали помощники с бумагами, которым уже некуда было спешить.

Внутри, на простом больничном стуле, сидел один человек.

Он был в черном пиджаке, который не снял ни разу за четыре часа. Черты лица у него были строгие, в темных волосах лежала легкая проседь, и на вид ему нельзя было дать больше пятидесяти. Люди, видевшие его впервые, обычно ошибались лет на двадцать пять, и поправлять их он давно перестал. Причина, по которой годы обходили его стороной, лежала далеко в стороне от медицины, и обсуждать ее он не любил.

Кресло, которое ему предлагали, он отодвинул сам. Кресло располагает к дремоте, а дремать он тут не собирался. Последние часы он ловил себя на том, что считает промежутки между сигналами монитора и сравнивает их с теми, что были утром.

Старик открыл глаза.

— Послушай меня, — тихо сказал император. — Мы с тобой много лет с того дня прошли рука об руку.

Тот день оба называли просто днем, потому что уточнений тут и не требовалось.

Старик зашелся сухим и мелким кашлем, потому что на настоящий сил уже не хватало. Мужчина поднялся, взял со столика стакан, подвел ладонь под затылок и приподнял голову больного, поднося воду к обескровленным губам. Он делал это не в первый раз за день и успел приноровиться к весу головы, который был меньше, чем должен быть у взрослого человека.

— Ты знаешь устройство империи не хуже меня, а местами, может быть, даже лучше.

Мужчина тихо хмыкнул и вернул стакан на место.

— Это уж вряд ли, ваше императорское величество.

— Прекрати паясничать, — тоже хмыкнул император. — Во мне от величества видишь, что осталось? Кожа да кости с трубками в носу, без которых я задыхаюсь.

Он помолчал, выравнивая дыхание.

— Мы с тобой многое прошли, и очень много сделали для этой державы. Поэтому, пожалуйста, проследи, чтобы все развивалось и дальше. Мой сын… он…

Император замялся, и мужчина в черном пиджаке понял, что тот подбирает слово помягче, и не находит его.

— Ты и без меня знаешь, что он обладает несколько радикальными взглядами касательно наших друзей по ту сторону границы.

Мужчина покивал.

— Знаю.

Он знал куда лучше, чем следовало. Он учил этого мальчика считать, читать карты и разбирать чужие доводы с четырех лет, он же учил его позже вещам, о которых в дворцовых расписаниях занятий не пишут. Мальчик схватывал быстро и запоминал накрепко, и вместе со всем прочим он крепко запомнил, что империя однажды пошла на уступки тем, кто отказался от очень лояльных предложений. Более чем лояльных. Объяснить ему, что лояльность была ради мира, наставник пробовал многократно, и всякий раз упирался в вежливое согласие, за которым не менялось ничего.

— Моим последним указом, который еще не опубликовали, было назначить тебя его десницей, — продолжил старик. — А так как ты с самого младенчества был ему и наставником и учителем то, думаю, он противиться не станет. Тем более что я его очень об этом убедительно попрошу, если доживу до нашей сегодняшней встречи.

— Куда тебе деваться, Федь, — сказал мужчина. — Доживешь.

Император слабо дернул рукой, отмахиваясь от сказанного, потому что чувствовал угасание. Пульс с каждой минутой шел медленнее, промежутки между ударами делались шире, и в эти промежутки успевала протиснуться тишина. Дыхание замедлялось само, помимо его воли, и приходилось напоминать себе о вдохе. Краски в палате садились. Светлая полоса на паркете еще держалась, но желтого в ней оставалось все меньше, и он не сразу сообразил, что дело тут не в солнце.

Страха не было.

Потому что приходил он к нему давно, лет пять назад, когда врачи впервые заговорили полунамеками, отводя глаза, и приходил потом еще несколько раз, по ночам. Теперь он весь вышел, так как осознание грядущего было очевидным, но думать раньше о том было недосуг. Пока голова работает, жизнь летит вперед, забивая расписание дня кучей задач, про memento mori думаешь только тогда, когда костлявая рука ложится на плечо.

Смерть стоит впереди у каждого, кто родился, и договориться с ней так никто и не удосужился за тысячи лет.

Он лежал и думал о том, что в приемном покое этой же клиники сейчас, вероятно, умирает кассир из бакалейной лавки, и умирает точно так же. Так же исчезают краски, также растягиваются промежутки. Титул к этому делу не прибавляет ничего и не убавляет. Казна, флот, школы, построенные по всей стране, договоры и войны, которых он не допустил, остаются по эту сторону и дальше порога не проходят.

Уходил он налегке, как уходят все.

— Забавно вышло, не так ли? — продолжил император, немного помолчав.

— Ты о чем?

— Мы с тобой почти ровесники без пары лет, только ты выглядишь как мужчина в самом расцвете сил, а я вот, — он потянул себя за кислородную трубку. — Вот он я, в общем.

— Меня ждет тоже самое, — прагматично отметил мужчина. — Часом раньше, часом позже, но все равно ждет. От этого никуда не деться, и философского камня тоже никто не выдумал. Жизнь скоротечна, ваше величество.

Сказал сугубо по-медицински. Многие знакомые люди, стоявшие рядом с ним, старели, и наступал час, когда они так или иначе уходили. Привыкнуть к этому он так и не сумел, но держать лицо и себя в руках научился. А еще у него была работа и обязанности, которые хороши тем, что ее можно делать даже тогда, когда все остальное валится к чертям.

— Еще раз назовешь меня «ваше величество», и я, честное слово, задушу тебя этими трубками.

Федор II приоткрыл глаза, скосил их на мужчину и слабо улыбнулся. Мужчина улыбнулся в ответ, и на пару секунд в палате стало почти так же, как двадцать лет назад в кабинете за полночь, когда оба они были моложе.

— Я рад, что жизнь свела нас, и что мы проделали такой путь. И поэтому я тебя прошу.

Он протянул слабую руку, и они взяли друг друга за предплечья.

— Сделай все, чтобы он не наделал глупостей.

— Ты же знаешь, что я не могу этого обещать, но…

— … но постараешься, — закончил за него император. — Знаю.

Глава 20

— А воно точно надо, егерюшка? — переспросил у меня Миша неуверенно. — Может я тойво… все ж в берлогу к себе пойду? Не люблю я людей незнакомых…

— Да кто ж их любит-то? Не нервничай, Миш, все нормально будет. Ты со мной говорить можешь, только я тебе отвечать в привычном ключе не смогу. Помнишь, как мы с тобой первый раз столкнулись, и как я с тобой разговаривал? Вот примерно также, потому что никто знать не должен, что я тебя понимаю. Понял?

Медведь пожевал губами и почесал ухо.

— А ежели они лезть удумают? Гладить там, али щупать? Мне ж от чужих рук свербит.

— Не полезут. А если полезет, то ты ему понять дай, что ненадобно того делать. Рыкни там, оскалься. Сам знаешь, как лучше донести.

— Уразумел, егерюшка, аки ясный день.

— Вот и хорошо.

Остаток вечера я потратил на подготовку.

Борода моя, если честно, требовала хорошего парикмахера с образованием. Я подстриг ее как умел, ровняя на глаз, потом вымыл и посмотрел на результат. Вышло непрофессионально, но аккуратно. Маскхалат я вытряхнул, очистил от лишнего мусора щеткой, застирал на локтях и повесил сушиться к батарее.

Утром я поднялся в шесть, применил Мише лечилку, поставил чайник и стал ждать.

К девяти никого. К одиннадцати никого. К полудню я допил третью кружку и вспомнил, что на моей памяти руководство редко приезжает к назначенному времени, а уж тем более когда срок прибытия озвучивается как «завтра». Завтра могло быть как утром, так и после обеда или вообще к вечеру.

Раз группы нет, значит, есть обход. Я закинул автомат за спину, встал на доску и пошел по контуру.

Обход вышел пустой. Туда и обратно получилось часа полтора.

Добравшись домой, я вспомнил, что мне придется вести группу к ручью, который мы с Бу благополучно закрыли ледяной коркой. А значит, надо сходить с ним и расколдовать, потому что представьте картину, прихожу я с группой ученых, а ручей замерзший и их реакция: