Гостиная... Ну, то, что от неё осталось. Журнальный столик лежал на боку с проломленной столешницей. Кресло перевернутое валялось в углу, а на него свисала порванная штора. И посреди этого хаоса стояли они.
Огромный бурый медведь. Его мощные лапы, каждая размером с мою голову, упирались в паркет, плечи были напряжены. И прямо напротив, в трёх шагах, прижавшись к разбитому комоду, стоял маленький медвежонок. Свят. Он был взъерошен, весь ощетинился, и от него исходило не столько угрозы, сколько дикого, испуганного упрямства. Казалось, они замерли в каком-то важном, зверином диалоге, недоступном мне.
Когда я влетела в дверь, оба повернули головы. Большой медведь фыркнул, выдохнув облачко пара. Его тёмные,совершенно нечеловеческие глаза нашли меня. И что-то в них смягчилось. Он медленно, осторожно, чтобы не задеть остатки мебели, развернулся к моему телу и пошёл.
Мой разум кричал, что передо мной тонна мышц, меха и когтей, способных разорвать на части. Но инстинкт глубже знал, что это мой медведь. Я сглотнула комок в горле, не отступая. Он подошёл так близко, что я почувствовала его тепло и запах. Дикий, лесной, смешанный с запахом нашего дома.
Он приподнялся на задних лапах, заслонив меня всей своей исполинской массой, и... нежно, очень нежно ткнулся холодным, влажным носом в мой.
– Бранд... – прошептала я, поднимая руку. Мои пальцы погрузились в густую, грубоватую шерсть на его шее.
Но в его медвежьих глазах, так близко, я вдруг увидела не просто зверя. Я увидела усталость. Грусть. Что-то глубоко человеческое и растерянное. Он тихо, почти неслышно заворчал, и это звучало как сдавленный стон. Его огромные лапы, способные ломать деревья, осторожно обхватили меня. И он начал заваливаться на спину, мягко увлекая меня за собой.
– Бранд! Что ты... Ай! – я взвизгнула, когда мы рухнули на пол.
Грохот был таким, что, кажется, сработала бы сигнализация, будь она у нас. Мы приземлились на ковёр, и я оказалась сверху, прижатая лапами к мощной, покрытой шерстью груди. Он весил так невероятно много, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я боялась пошевелиться, чтобы не провалиться вместе с ним сквозь перекрытия.
Здравствуйте, а мы ваши соседи…
Свят, увидев это, немедленно отреагировал. С возмущённым писком он подскочил, вцепился острыми молочными зубами в ближайшее отцовское ухо и принялся яростно его трепать, топая задними лапками. Бранд даже не повёл этим ухом. Он лишь глубоко вздохнул, и его грудь подо мной поднялась, а потом опустилась.
И в этот абсурдный момент, лежа на медведе размером с автомобиль, под взволнованные рыки медвежонка, меня вдруг прорвало. Я рассмеялась, тихо, с нервным оттенком, и прошептала ему в то ухо, которое не занял сын:
– Ты… ты такая плюшка, Бранд. Вот и буду тебя теперь так называть. Плюшка.
Эффект был мгновенным и сокрушительным.
Голова медведя рядом с моей взметнулась. Он оторвал её от пола и уставился на меня. В этих тёмных глазах было столько шока, такого чистого, неподдельного.
ЧТО?!
Я рассмеялась громче.
А Свят, кажется, почувствовал смену атмосферы. Он разжал челюсти, отпрыгнул в сторону и сел на попу. Его маленькое пушистое тельце вдруг задрожало. Мех как бы стёрся, растворился в воздухе, и через секунду на полу сидел голенький малыш, который с недоумением смотрел то на меня, то на отца.
И тут же, будто подхваченный этой волной, обратился и Бранд. Гигантский зверь словно схлопнулся, мех исчез, форма сместилась, смягчилась, и подо мной вместо бурой шкуры оказалась тёплая, твёрдая человеческая кожа. Я лежала на его голой груди, а он, уже снова человек, смотрел на меня снизу вверх с выражением величайшей обиды и изумления на своём обычно непроницаемом лице.
– Ты… – его голос был хриплым от недавнего рыка. – Ты могучего зверя, альфу клана Медведей… назвала… плюшкой?
Я залилась беззвучным смехом, трясясь у него на груди, и скатилась с него на бок. Потом, отдышавшись, схватила первую попавшуюся подушку с разорванного дивана и швырнула ему на голые бедра, чтобы прикрыть хоть что-то.
– Ну да, плюшка, – сказала я, подмигивая. – Самая опасная плюшка в округе. Я вечером проверю, что там под подушкой спряталось…
Я не стала договаривать, позволив намёку повиснуть в воздухе. Подмигнув ещё раз, я поднялась, подхватила с пола ошарашенного и голенького Свята, который тут же обвил мою шею ручками.
– А тебя, буян, пора в ванну. Отмывать от папиных медвежьих нежностей.
И я пошла прочь из разрушенной гостиной, чувствуя на спине его горящий, полный немого возмущения и, кажется, смущенной улыбки взгляд.
Иногда, что бы построить что-то поистине крепкое нужно разрушить все хлипкое и не прочное.
Эпилог
Две полоски.
Две.
Полоски.
Яркие, неумолимые, пересекающие окошко теста, как приговор. Или как благословение. Смотря с какой стороны посмотреть.
Я сидела на краю ванны, сжимая в дрожащих пальцах пластмассовую палочку, и смотрела на них до тех пор, пока глаза не начали слезиться от напряжения. Сердце колотилось где-то в горле, диким, радостно-паническим вихрем.
Шесть лет.
Прошло шесть лет с того дня, когда наш мир, шаткий и окровавленный, наконец обрёл точку опоры. С тех пор, как Свят – наш маленький буян, превратившийся в неугомонного, слишком умного для своих лет мальчишку. Он ведь уже готовится идти в первый класс. Вместе с Лирой.
Мысль о Лире заставила мои губы дрогнуть в улыбке сквозь накатывающую тревогу. Дочь Сириуса и Майи. Наша племянница, по сути. Эти двое сошлись, как две половинки одного бедствия. Где один – там тут же и вторая. Что они только не вытворяли. Вспомнилось, как на прошлой неделе Лира ночевала у нас. Я уложила двух разбойников и долго уговаривая закрыть глаза.
А ночью, уже после того, как мы с Брандом… ну, после того, как мы потратили изрядное количество калорий друг на друга, я решила спуститься за чаем. Жажда мучила невероятная.
Я зашла на кухню и… моя челюсть буквально познакомилась с полом. В темноте, освещённой лишь полоской лунного света из окна, на кухне стояли двое. Свят, наш крепыш, а на его плечах, ножками стояла, вытянувшись в струнку, – Лира.
Она старательно тянулась к верхней полке, где в хрустальной вазе прятались запрещённые конфеты. Их спалили. И в тот миг, когда свет щёлкнул, они обернулись.
Две пары огромных, полных шока глаз. Они выглядели настолько ошарашенными и одновременно таким слаженным дуэтом, что мне стало ясно: это далеко не первая их ночная вылазка.
Бранд, подошедший следом, долго потом смеялся, тихим, грудным смехом, глядя, как я отчитываю двух притихших но явно строящих план-капкан карапузов. А теперь они идут в один класс. Спасибо судьбе, что волосы у меня и у Майи светлые – седину, которую они точно нам обеспечат, будет не видно.
Но все эти тёплые, бытовые мысли разбивались о холодный пластик в моей руке. Беременна. Я знала ещё до теста. Знало тело – лёгкая утренняя тошнота, непривычная чувствительность груди, та странная, внутренняя тишина и сосредоточенность, которую ни с чем не спутаешь и желание съесть кусок сырого мяса. Пожалуй, последнее было самым явным признаком.
Я хотела этого ребёнка. Отчаянно. Смотря на Лиру в нежных платьях с ажурными косичками я мечтала о дочери. Видела и трепетное отношение мужа к племяннице. Я знала, он тоже хотел дочку.
Мой Бранд, который за эти шесть лет из одержимого зверя, несущего на себе весь груз клана, превратился в… в моего мужчину. В отца. В Альфу, которого уважают не только из страха. Но и за справедливость.
Я видела этот страх в его глазах каждый раз, когда разговор заходил о детях. Он потерял слишком много. Он боялся потерять меня.
Один наследник – достаточно, солнышко. Больше тебе я ничем рисковать не позволю, — говорил он, и в его голосе звучала не просто забота, а стальная, непоколебимая решимость. Страх, закованный в броню контроля.
