— Что ты… — прошептала я, и голос мой сорвался, не в силах вымолвить больше, выразить всю бурю смятения, страха и странной, пронзительной нежности, которую вызвало это действие.
Он не ответил. Ему не нужны были слова. В следующее мгновение он вошел в меня. Не с сокрушительной яростью, как в первый раз, а одним мощным, уверенным и безостановочным толчком, который выбил из моих легких весь воздух, вырвав громкий, протяжный, похожий на рыдание стон, рожденный где-то в самой глубине души. Я даже не знала, не подозревала, что мое тело способно на такое, что его член внутри меня может приносить не боль и унижение, а такое всепоглощающее, дикое чувство полноты, блаженства и… принадлежности.
Его движения сначала были рваными, а дыхание резким, словно он с трудом сдерживал бурю, готовую уничтожить все на своем пути. Он замер, погруженный в меня до предела, и я почувствовала, как напряглись мускулы его тела. Его голова запрокинулась, и он, сцепив зубы, выругался едва слышно, хрипло и сдавленно, будто проигрывая последнюю битву с самим собой.
Остановился всего на миг, чтобы в следующий обрушиться на меня снова. Придавливая мощным телом и поцелуем, пробирающим до нутра. Прижал свои губы к моим, властно и в то же время так глубоко, заставляя отвечать, входя в такт этому безумию, медленно, глубоко, невыносимо сладко, достигая самых сокровенных глубин.
От этого нового, размеренного, но невероятно проникающего ритма, в котором была и ярость, и нежность, и какая-то древняя, как мир, печаль, у меня подкосились бы ноги, если бы я стояла. Мои лодыжки сами сплелись у него на пояснице в диком, инстинктивном желании притянуть его глубже, пришпорить, заставить ускориться и в то же время продлить это мгновение до бесконечности.
Над моим ухом, в самом чувствительном его месте, прозвучал его низкий, с хрипотцой, смешок, обжигающий кожу.
— Какая ты ненасытная детка…
Эти слова, сказанные с той самой, знакомой порочной усмешкой, но на этот раз без злобы, а с каким-то странным, темным одобрением, стали последним спусковым крючком. Та самая пружина, что сжимала мое нутро в тугой, болезненный комок страха и сопротивления, вдруг разжалась с такой силой, что я перестала существовать.
Мир взорвался ослепительным белым светом, поглотившим все. Я сгорела и превратилась в пепел, чтобы воскреснуть вновь, рожденная заново в этом катаклизме.
Мысли, страхи, сама реальность. Все это обратилось в прах. Осталась только волна за волной накатывающее, освобождающее, вселенское удовольствие, вырывающая из самого горла долгий, надрывный, блаженный стон, в котором было и отчаяние, и освобождение, и признание собственного поражения, которое ощущалось как величайшая победа.
Его оглушительный, победный рык, звериный и первобытный, прокатился по комнате, становясь последним аккордом этой безумной симфонии, вибрацией, в которой растворилось мое я.
Я почувствовала, как он изливается в меня, горячими, живыми пульсациями, заполняя все внутри, и это ощущение было не отталкивающим, а… завершающим. Ставящим точку. Закрепляющим новую, страшную и неотвратимую реальность.
Он не отстранился сразу. Он рухнул на меня, прижимая к матрасу всей своей тяжестью, его влажное от пота тело было единственной реальностью, якорем в бушующем море ощущений. Наше дыхание, частое и прерывистое, смешалось в один неровный ритм.
Потом он медленно, будто через силу, поднял голову и посмотрел мне в глаза. В темноте я не видела их выражения, но чувствовала его взгляд, тяжелый, пристальный, вопрошающий. Он наклонился и снова поцеловал меня. Уже не властно, не страстно, а как-то… задумчиво. Почти нежно. И в этом поцелуе, в этой гробовой тишине, наступившей после бури, я с леденящим ужасом и странным, щемящим предвкушением осознала — что-то сломалось безвозвратно. Или, наоборот, встало на свои места, обнажив голую, неприкрытую правду. И пути назад уже не было. Это была пропасть, темная и пугающая, но в эту пропасть теперь хотелось бросаться снова и снова, потому что только в падении я чувствовала себя по-настоящему живой.
45
Утро пришло не резким звонком будильника и не от толчка в бок, а мягко, нежно, как легкое дуновение. Я проснулась от прикосновения. От поцелуя. Губы, теплые и на удивление мягкие, коснулись моей щеки, чуть ниже виска. Одеяло, сползшее за ночь, потянули вверх, укутывая мое оголенное плечо в тепло.
Я приоткрыла глаза, ресницы слипались от сна и все плыло и было нечетким но я увидела его. Мощная спина Бестужева скрывалась в дверном проеме. Он уходил. Бесшумно. Как призрак. Мой взгляд скользнул к окну, где небо только-только начинало размывать ночную сажу первыми каплями акварели. Светало. Скоро вставать.
И тут осознание накрыло меня с головой, как ледяная волна. Медленное, неотвратимое. Бестужев. Поцеловал меня. В щеку.
Сердце не просто забилось. Оно пустилось в бешеный галоп, словно табун диких пони, вырвавшийся на свободу. Они топтали мой мозг, выбивая из него одно за другим воспоминания. Его губы на моих. Его руки на моей коже. Его тело, становящееся моим единственным ориентиром в бушующем море ощущений. Мы переспали. И на этот раз не было боли, не было насилия, не было отчаяния. Было… иначе. Боже, я получила удовольствие. Не просто отдалась, а сама тянулась к нему, искала его прикосновений, тонула в них, как в наркотике.
Щеки запылали таким жаром, что, казалось, можно было поджечь наволочку. Стыд и и неловкость смешались в коктейль, от которого кружилась голова.
Но больше всего, сильнее даже стыда, меня поражало его поведение. Оно было… странным. Неузнаваемым. Между тем первым разом, грубым и болезненным актом доминирования, и тем, что случилось прошлой ночью, была целая пропасть. Он был нежен. Внимателен. Он смотрел на меня, и в его глазах не было привычного ледяного презрения, а было нечто сложное, темное, но иное. Я плавилась в его руках, и это безумие, эта греховная страсть, казалось, была на двоих. Мы оба потеряли контроль. Мы оба сорвались с цепи.
Я встала с кровати, и тело отозвалось легкой, приятной ломотой в мышцах, сладким напоминанием о буре. Оно было странно легким, словно меня освободили от гирь, что я таскала в себе вечность. В голове, обычно заполненной роем тревожных мыслей, стояла непривычная, оглушительная тишина. И самое странное — это не напрягало. Словно что-то внутри перещелкнуло, какая-то важная деталь встала на свое место, и механизм, наконец, начал работать так, как должен был всегда.
Под струями душа я стояла, закрыв глаза, позволяя горячей воде смывать остатки сна и напряжение. Вода стекала по коже, на которой еще жили отголоски его прикосновений, и я не пыталась их стереть.
Когда я вышла, завернувшись в халат, Сириус сидел на краю моей же кровати, уткнувшись в экран телефна. Его поза была расслабленной, почти домашней. Он бросил на меня короткий взгляд, и его пальцы не остановились в печати.
— У тебя сегодня нет первой пары. Черных заболела, ее лекцию отменили. Собирайся, поедем завтракать.
Его голос был ровным, лишенным привычного металлического призвука. Просто констатация факта.
Я кивнула и повернулась к пакету с вещами, который он когда-то привез. Мои пальцы наткнулись на розовую толстовку, украшенную блестящими пайетками в виде бабочек. Я достала ее вместе с темно-синими джинсами. Уголком глаза я заметила, как он скривился при виде розового цвета и блесток, и, не сказав ни слова, вышел из комнаты. Ну и что. Это он сам все это купил. Не ему морщиться.
Я сняла халат и быстро надела последний оставшийся целым комплект нижнего белья — черные кружева, тонкие, почти невесомые. Все остальное, и мое скромное, и его дорогое соблазнительное, он в порывах страсти или гнева благополучно изорвал в клочья. Мысль о том, чтобы заехать в общагу и забрать оттуда уцелевшие мои вещи, снова всплыла в голове. Если Бестужев и дальше будет с таким энтузиазмом раздевать меня, скоро ходить будет просто не в чем. О чем я только думаю…
