О подработках, на которые я ходила, чтобы купить нормальные вещи и ноутбук наконец для учебы, теперь можно было забыть. Вряд ли он теперь меня куда-то отпустит. Эх, а на выходные я так хотела к маме съездить… Как бы его уговорить?
Он зашел в комнату, прервав мои размышления, и кинул на кровать сверток темной ткани.
— Сними этот блевок единорога и надень это. Заедем, купим тебе нормальные вещи после завтрака.
Я подняла сверток. Это была толстовка угольно-черного цвета, свободного кроя, из легчайшего хлопка. Никаких надписей, никаких страз. Просто качественная, дорогая вещь, пахнущая им.
— Я… я могу после пар зайти в общагу и переодеться, — неуверенно предложила я.
— Зачем тебе в общагу? — он поднял бровь. — Я думал, ты все вещи сюда забрала. — Он кивнул на мою старую сумку, одиноко стоявшую в углу.
— Нет, не все забрала. Там кое-что осталось. То, что мне нужно.
— Что? — он скрестил руки на груди, и смотрел в ожидании ответа.
Мои щеки снова предательски залились румянцем. Я опустила голову, разглядывая узор на ковре, и прошептала так тихо, что сама еле услышала:
— Нижнее белье.
— Тебе же привезли нижнее белье, — он кивнул на злополучный пакет.
Я, стараясь сохранить подобие достоинства, аккуратно сложила свой халат и полотенце.
— Да, вот только ты порвал практически все. И мое, и то, что привозили. У меня остался только один комплект. И он сейчас на мне.
Его взгляд, тяжелый и горячий, медленно прошелся по мне, будто ощупывая меня через ткань джинсов и тонкое кружево. Он хрипло, с какой-то заторможенностью, произнес:
— Ну, тогда заедем и возьмем вещи и белье. Все, пошли, Агата.
Дорога до кафе прошла в полном молчании, но оно было иным — не гнетущим, а задумчивым. Я украдкой наблюдала за ним. Он вел машину одной рукой, его профиль был четким и спокойным. В нем не было и намека на ту ярость, что обычно клокотала под кожей. Он не рычал, не сверлил меня взглядом, готовым испепелить. Такое ощущение, что после проведенной вместе ночи в нем что-то переключилось, какая-то шестеренка встала на место. Он стал… спокойнее. И это пугало больше, чем его гнев.
В кафе он сам сделал заказ, не спрашивая меня. Официант принес два кофе и две огромные, румяные булочки с корицей, обильно политые белоснежной глазурью. Аромат был божественным, сдобным, согревающим душу. Я не заметила, как съела свою, отламывая еще теплые, тающие во рту кусочки и закрывая от наслаждения глаза. Это было настолько вкусно, что я не сдержала тихого, блаженного стона. Отпила глоток горячего кофе, обжигая язык, и подняла взгляд на Сириуса.
Он смотрел на меня. Не отрываясь. Пристально и как-то… странно. Его взгляд был тяжелым, изучающим, но без привычной критики. Потом он молча взял свою нетронутую булочку и пододвинул ее ко мне через стол.
Я смущенно посмотрела на него.
— Ты что, не хочешь?
Он отпил свой черный кофе, без сахара, без сливок, и слегка хрипло произнес:
— Не очень люблю сладкое.
Я подумала, что он все-таки немного странный. Зачем тогда заказывать? И как вообще можно не любить такое великолепие? Мне казалось, ни один торт в моей жизни не мог сравниться с этим простым, но идеальным творением.
Мы засиделись, и до магазина перед парами добраться не успели. Когда мы подъехали к институту, Бестужев, к моему удивлению, не стал парковаться у главного входа, выставляя меня на всеобщее обозрение. Он свернул за угол и остановился у заднего входа, в тени старого клена.
Он достал из бардачка тот самый металлический флакон с «Призраком» и кинул его мне на колени.
— Обрызгайся. Все полностью, Агата. И желательно делать это на каждой перемене.
Я кивнула, сунула флакон в портфель. Собиралась уже выйти — не в же машине раздеваться и брызгаться, — но он остановил меня, резко нахмурившись.
— Нет. Сделай это здесь.
Я смущенно переминалась на сиденье, чувствуя, как краснею.
— Но… Ничего страшного, если я в туалете…
— Сделай здесь, — его тон не оставлял пространства для споров. — Мой нос достаточно чувствителен, чтобы учуять, если ты пропустишь и он не подействует. Это не прихоть, а вопрос безопасности.
Я вздохнула и, чувствуя себя нелепо, достала флакон. Отвернулась к окну и быстрыми движениями обработала шею, зону декольте, руки. Резкий, холодный запах химии и чего-то еще, нейтрального, заполнил салон. Я спрятала флакон обратно в рюкзак и потянулась к ручке двери.
— Ты ничего не забыла? — его голос прозвучал сзади.
Я обернулась, подняв бровь.
— В смысле?
Он наклонился через разделяющее нас пространство. Быстро, почти небрежно. Его губы коснулись моих. Нежно, но властно. Коротко, но так, что по всему телу пробежали мурашки.
— Теперь можешь идти.
Мои губы запылали, повторив судьбу щек. Я открыла рот, чтобы спросить, что, черт возьми, вообще происходит, что это за внезапные нежности, но слова застряли в горле. Вместо этого, к собственному удивлению, я прошептала:
— Х-хорошего дня.
Он лишь кивнул, и его взгляд снова утонул в экране телефона.
Я вылетела из машины, как ошпаренная, и почти бегом бросилась к зданию института, не оглядываясь. Черт. Что с ним происходит? И что, что еще страшнее, происходит со мной? Я уже совсем потерялась.
46
— Арбитры на той неделе вытащили человеческую шлюху прямо из постели Бранда Мори. В клане Медведей творится хаос. Все делают вид, что впервые слышат об этом. Совет вроде собираются устраивать. Неожиданно, что наследник сам себе яму роет. Они пытались скрыть это, но информация всплыла в высоких кругах.
Голос Леона был ровным, докладным, но в нем чувствовалось напряжение. Сириус, прислонившись к холодному металлу балкона, затянулся аконитовой сигаретой, позволяя едкому дыму обжигать легкие. Он бросил безразличный взгляд на Леона и Пашу, стоявших рядом. Леон протянул телефон, демонстрируя размытые кадры, выхваченные папарацци из мира их темных дел.
Бестужев окинул взглядом экран и медленно кивнул, выпуская струйку дыма в морозный воздух.
— Судя по информации, девка сама арбитрам настучала. Но это не удивительно.
Его голос был плоским. История была стара как мир. О том, как наследник клана Мори относится к своей человеческой пассии, ходили легенды. Жестокие, циничные. Никто не смел и слова сказать против. Клан Мори был могущественным и авторитетным.
Сириус знал, что изначально девчонка сама бегала за Брандом как приклеенная, а тот просто пользовался ею. Но вот нахуя так долго? И почему она, в конце концов, так отчаялась, что пошла на предательство, натравив на любовника арбитров? Но в любом случае, этот скандал был их клану только на руку.
— О, Сириус, а это случайно не твоя зверушка?
Паша кивнул в сторону спортивного поля, запорошенного тонким слоем искрящегося снега. На нем копошилась группа студентов, среди которых училась его Агата. Все были в одинаковых, откровенно убогих лыжных костюмах, обтягивающих тела так, что это было похоже на порнографию. Тонкие лосины, легкие кофты. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, похожие на стайку замерзших воробьев.
Его взгляд машинально выхватил знакомую фигурку. Агата. И его тело отозвалось мгновенно, предательски и мощно. Блять. Это чертово наваждение не желало отпускать. Он хотел ее постоянно. Когда его нос улавливал ее запах, смешанный с его собственным. Когда он просто видел ее. Эта тяга была физиологической, животной, иррациональной.
Пожилой преподаватель что-то объяснял, размахивая лыжными палками, но его никто не слушал. Вскоре ему, видимо, надоело, и он заставил группу бегать по полю. И в этот момент взгляд Сириуса зацепился за деталь. Один из одногруппников, долговязый парень, бежал прямо за Агатой. А в его руке был телефон. Экран был направлен четко на ее округлые ягодицы, ритмично двигающихся в такт бегу.
Малолетний дрочер.
Холодная ярость, острая и мгновенная, пронзила Сириуса. Он не дрогнул, не изменился в лице. Он просто сломал сигарету в пальцах, не обращая внимания на тлеющий пепел, и бросил обломки в ближайшую урну.
